Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

4 О России и ее судьбе понасказано (и понаслышано) столько,

что теперь достаточно, кажется, как в старом анекдоте, выкли кать лишь номера — и все поймут, о чем речь. Или объясняться знаками, молча указывая на ту или иную фигуру.

Вот, Бердяев. Толстой. Леонтьев. Герцен. Достоевский. Чаа даев...

Споры восточников и западников — давно уже не споры, а некая данность, «объективная реальность, данная нам в ощуще ниях», подобно тембру голоса или цвету глаз. Неотъемлемое свой ство нашей, как излишне часто говорят, ментальности. Достиг нув предельной деградации, споры эти все продолжаются и будут, похоже, с нами вечно, служа отличительным признаком, «ум ственной территорией» русских, подобно тому как Евразия стала территорией нашего расселения.

По сути же эти споры были преодолены и разрешены еще их зачинателем Чаадаевым. Пушкину с его умом и полноценным зре нием они сразу показались надуманными. Гоголя заблудившиеся в трех соснах спорщики серьезно расстроили, и он пустился объяс нять: «...Все они говорят о двух разных сторонах одного и того же предмета, никак не догадываясь, что ничуть не спорят и не перечат друг другу. Один подошел слишком близко к строению, так что видит одну часть его; другой отошел от него слишком далеко, так что видит весь фасад, но по частям не видит». Но вопрос накрепко засел в недалеких умах, полюбился им (как милы широкой публи ке всякая упрощенная оппозиция, любой «фронт», где можно вдо воль помахаться за «идею»). Уже народился класс интеллигенции, «русских европейцев» (выражение К. Леонтьева), а страсти все не утихали. Достоевского буквально за рукав втаскивали в ста рую, давно исчерпавшую себя свару, и он вынужден был где пря мо, а где обиняками, порой весьма ядовито, отвечать: «Нет ни нем ца, ни француза, нет в целом мире такого англичанина, который, сойдясь с другими, стыдился бы своего лица... Русский очень хо рошо знает, что нет такого англичанина; а воспитанный русский знает и то, что не стыдиться своего лица... есть именно самый глав ный и существенный пункт собственного достоинства. Вот почему он и хочет казаться поскорей французом иль англичанином, имен но затем, чтоб и его приняли поскорей за такого же, который нигде и никогда не стыдится своего лица».

Из всего этого следует: чем более мы осознаем себя в каче стве русских, тем вернее мы в Европе.

Но Достоевский, известно, почвенник, ему «по чину» положено было с достоинством нести русское лицо. Так же как Леонтьеву — предостерегающе вопрошать: «Хорошо ли нам так близко подхо дить к Европе и прививать себе поспешно и простодушно все ее ху досочные начала?..». А вот блистательный «русофоб» маркиз де Кюстин, путешествовавший по России в 1839 году, в целом физио номией страны остался не слишком доволен. И однако же нашел в нашем отечестве сильную положительную черту. Какую вы бы ду мали? Стремление русского общества разговаривать на своем род ном языке! В этом именно свойстве, какое мы сами в николаевской России почти не замечаем и какого лишена была, по мнению Кюс тина, современная ему Франция, зараженная англоманией, увидел заезжий европеец залог великого будущего русской нации.

Нынешние иностранцы, с кем мне доводилось встречать ся, искренне изумляются способности русских отрекаться от себя, своего лица, своей родины и считают нас плохими сыно вьями. Речь ведь даже не о том, «уважать» или «не уважать». Кичиться национальностью — дурной тон, в этом я с полит корректным Западом охотно соглашусь. Ничто на свете, ве роятно, не заслуживает слепого поклонения. Больше того: не мало даже и великих людей презирали весь вообще человеческий род, однако это не мешало им признавать и по читать родную мать.

Вольно было Пушкину играючи переходить от «черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!» к «ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую исто рию, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал» (то и другое написано в конце жизни с интервалом в каких ни будь пять месяцев). Пушкин — наша лучезарная юность и в этом смысле, бесспорно, также наше «все». Поживший человек зна ет, сколь ничтожно малую часть по сравнению с юностью состав ляют все последующие годы — ведь время жизни течет неравно мерно. Но столь же неизбежно возраст отнимает юношескую резвость и склоняет к подведению итогов и раскаянию, занятиям достаточно грустным и монотонным... Народ младенец может позволить себе немало вольностей по отношению к матери, и она стерпит. Зрелому народу приходится быть бережнее.

Мы в России переступили порог, за которым пора подводить некоторые итоги. Дают ли воспоминания о пройденном пути ка кое то удовлетворение, или вся наша история — сплошная чер ная полоса, и лучше бы нам вовсе не появляться на свет? Если теперь мы не находим у себя прошлого и не чувствуем настояще го, то рассчитывать на будущее также едва ли приходится, ибо отпущенное на всякую жизнь время не бесконечно.

Споря в 1990 году с И. Шафаревичем, я цитировал Достоевс кого: «И кто же, скажите, обвинит тот народ, который невольно забыл в некоторых отношениях свою старину и почитает и уважает одно современное, т.е. тот момент, когда он в первый раз начал жить. Нет, не исчезновение национальности видим мы в совре менном стремлении, а торжество национальности... По нашему, цел и здоров тот народ, который положительно любит свой насто ящий момент, тот, в котором живет...». Чувство, будто «в первый раз начал жить», посещало тогда, думаю, не одного меня. Сегодня мне снова хочется обратить внимание на эти слова, но уже с другой стороны. А именно: мы ведь так и не начали жить. И не начнем, пока не станем любить, почитать и уважать современное.

— Да что же тут почитать и уважать? — слышу возмущен ный голос.

А разное. Как то повторяли по телевидению давнишний, не однажды мной виденный фильм «Три тополя на Плющихе». Фильм как фильм, грубовато сентиментальный, с характерными для того времени фальшивыми нотками. (В сравнении с «новым кино», конечно, просто шедевр — это к слову.) Но есть в нем знаменитая сцена, где героиня Татьяны Дорониной поет таксис ту (Олегу Ефремову) популярную песню:

Так же пусто было на земле

И когда летал Экзюпери...

Так вот, имени то она не произносит, запинается на нем. И не потому, что забыла или не может проартикулировать. Напротив, про Экзюпери она, похоже, много слышала и уважает его. Стыд ливой скороговоркой, прервав песню, поясняет попутчику: «Лет чик французский...».

Не знаю, режиссерская ли это находка, или сработала ин туиция замечательной актрисы. Но точно схваченные здесь

целомудрие и прирожденный такт простой крестьянки (если вду маться, имя то в песне — кричит) свидетельствуют о русском характере лучше многих умных рассуждений.

Женщины, похожие на героиню Дорониной, были в России и сто, и двести лет назад. Они и теперь живут рядом с нами.

Глядя при встречах на моих стареющих, уставших братьев и сестер, вспоминая родителей, окидывая мысленным взором все наше обширное родовое кладбище, я мучаюсь одним вопросом. Кто эти люди разных эпох, жившие в нищете, ими почти не за мечаемой, потому что из поколения в поколение в ущерб себе ус тремлялись они куда то выше и дальше земных благ и сгорали непостижимой страстью уяснить какую то истину и перед кем то оправдаться?

Все. Независимо от состояния, рода занятий, образованности. Кто они: мещане? голытьба?..

Не те и не другие.

Может быть, маргиналы? Применительно к нашему поколе нию — просто «не вписавшиеся» в новый порядок вещей, или, как еще говорят (есть такое бросовое словечко), «совки»? Да что то не благоденствовали «совки» эти при советской власти, а были, напротив, как кость в горле у тогдашних беспредельщи ков, которым наследуют нынешние...

Смею полагать, что эти люди (не один семейный клан, разу меется, но тысячи и тысячи) тоже составляют подлинное содер жание того «настоящего момента» России, о котором сказано у Достоевского. Именно они создают силовое поле русской куль туры. А многое из прочего, что сегодня на поверхности и видится таким важным, не более чем дешевая обертка или, как выража ется современный философ, «кажимость».

Почему так? Да хотя бы вот почему. У Достоевского в «Днев нике писателя» есть одно наблюдение, почти притча. Услышав историю о болгарской девочке, на глазах которой турки содрали живьем кожу с ее отца, писатель останавливается посреди зап руженного мирно гуляющими детьми Невского проспекта и го тов воскликнуть про себя в восторге: «Да здравствует цивилиза ция!». Как вдруг до него доходит страшное прозрение, что видимое благополучие — всего лишь мираж, и если на Невском не сдира ют кожу, то разве только «случайно, по не зависящим от нас об стоятельствам» и «потому еще, что городовые стоят».

Не убеждает Достоевский (понимаю, что мог уже читателю с ним поднадоесть) — вот вам на ту же тему из Кюстина: «и у самых цивилизованных наций зверство в людях не исчезло, а всего лишь задремало».

История ХХ века жестоко подтвердила правоту этих прозре ний для всей Европы. Окружающая нас в России действитель ность продолжает их подтверждать.

Да, цивилизация смягчает нравы, и Достоевский очень хоро шо это понимал, но считал при этом, что держаться вопреки все му «веками выжитых правил гуманности» способна лишь неболь шая часть людей, а огромное их большинство «не имеют никакого чуть чуть даже прочного понятия ни о чувстве долга, ни о чув стве чести, и явись чуть чуть лишь новая мода, и тотчас же побе жали бы все нагишом, да еще с удовольствием». (Что мы с вами, между прочим, сегодня и наблюдаем.)

В России эта малая часть была очень точно наречена Глебом Успенским «народной интеллигенцией». Может быть, в выра ботке то этой части, в распространении «выжитых» ею «правил гуманности» (а через русскую классику распространились они широко, по всему миру) и состоит главное значение русской куль туры, да и России вообще.

«Сделаться человеком нельзя разом, а надо выделаться в че ловека», — заключал Достоевский. В Европе этапы такой вы делки достаточно хорошо известны, и мы привыкли отсюда гля деть на веками отшлифованную европейскую личность с завистливой тоской (хотя и она, как мы убеждались, от многого не спасала). Проявим же хотя бы долю того интереса к сооте чественнику. К тому, кто в разгар пахоты вдруг отрывается от плуга и с онемевшим сердцем глядит на весеннюю березку, на облака в небе, на птицу в борозде. Кто в кровавом месиве вой ны способен посочувствовать «басурману», у которого своя Пасха. Кто не хочет рушить построенный отцами мавзолей, даже если втайне проклинает лежащего в нем. Кто не рвется при первых же криках «ату!» резать, рвать на части, убивать себе подобных, урывая в звериной свалке «законный» кусок. Кто, может, и не поднимет одеревенелую руку для крестного знамения под ревнивыми взорами молящихся — но именно по тому, что крест для него значит слишком много, что ритуалы впитываются с молоком матери, а спохватываться после време

ни в угоду толпе — значит опять таки свидетельствовать о делах отцов, то есть уподобляться Хаму.

Вам кажется, что не все тут заслуживает понимания и учас тия, а что то прямо уводит с магистрального пути? Знать бы еще, где пролегает и куда ведет этот единственно верный путь...

Русские останутся русскими. Нам никогда не стать амери канцами с их мощной тягой к успеху. (Это Александр Проха нов воображает, что «квинтэссенцией русской национальной идеи... является категория победы», — ну и на здоровье; тут он, пожалуй, сольется в дуэте с Новодворской, проклинающей «депрессивную русскую литературу» и уверенной, что отвер нувшемуся от нашей «болотной классики» современнику светят «деньги, удача, карьера, счастье, достаток, свобода, перспек тива...». Лишнее подтверждение, что крайности сходятся.) Не стать немцами с их трудолюбием и упорством, англичанами с их познаниями и надменностью, евреями с их осторожностью и религиозной жаждой, испанцами с их беззаветной отвагой... Нам трудно с уверенностью говорить «да» и «нет», мы все больше сомневаемся, никогда до конца не чувствуя ни своей, ни чужой правоты. Для воина (на каком бы фронте он ни подвизался) сомнение, конечно, грех. Ну, а в мирной жизни? Не лучше ли проводить дни с терпимым рассудительным человеком, чем с воинственным фанатиком?

Слабый стиль. Размытость черт. Много незавершенных на чинаний и рухнувших надежд. Что делать! Такова почва. Чтобы стать другими, надо изменить в себе быстроту тока крови и обра щения мысли, скорость «обмена веществ» (Ницше проницательно употреблял это физиологическое понятие, говоря о трудностях перевода с одного языка на другой). Возможно ли это, да и за чем? Не лучше ли мобилизовать свои положительные силы, по немногу изживая недостатки, которых на самом деле хватает у всякого народа? И не уместнее ли, взамен проклятий, кротко почтить память тех, кто вдохнул в нас жизнь и смысл и дал свое особенное, незаемное лицо?

Мы наследники своих отцов. Мы наследуем эту землю. По мните евангельскую заповедь? Есть субстанции, которые никто не может «приватизировать» при всем хотении, на них то и дер жится существование народа.

ПРОСТЫЕ ЛЮДИ

1 Рождением своим я связан с небольшим старинным городом

в самом сердце России. Городом он числится со времен Екатери ны Великой, а начало получил в 1335 году, с основанием на этом месте Воскресенского монастыря. В 1532 году город отличился обороной против набега казанских татар. После двойного разо рения в начале XVII века польско литовскими интервентами сла вился заново отстроенной крепостью, которая, подобно Москов скому Кремлю, имела среди прочего Спасские ворота и Тайницкую башню. По сей день в центре на берегу реки красует ся мощный вал с остатками кирпичных стен: летом — живопис ное место для прогулок, зимой — радость для детворы, штурму ющей на лыжах крутые склоны. На моей памяти у подножья вала, прямо на траве, как в музее, ржавели клепаные котлы внуши тельных размеров, в которых когда то варилась предназначен ная для врагов смола. А при царе Алексее Михайловиче (из этих мест была Мария Милославская, его первая жена) здесь воз двигли каменные соборы до того крепкие и красивые, что их строй ные главы, несмотря на вековую разруху, до сих пор служат луч шим украшением города.

Увезенный отсюда в раннем детстве, я испытывал понятную тягу к этому месту, оставившему расплывчатые, но яркие воспомина ния. Навестить город было непросто: ближайшая железнодорож ная станция находилась в ста километрах, от нее вела грунтовая дорога. Что значит ехать в наших лесных болотистых местах по колеям и гатям — об этом знают только местные шофера. Среди них бытует поговорка: «Пока доедешь, два раза пешком весь путь пройдешь». Правда, еще летал из областного центра десятимест ный биплан, которым я однажды и воспользовался, чтобы убедить ся, что город мой был именно таким, каким являлся мне во снах. Удивительнее всего было то, что он оставлял впечатление места хотя и тихого, немного архаичного (деревянные тротуары, кое где и мостовые выложены деревянными шашками), но полного внут реннего достоинства и силы. Оторванность от магистральных трасс шла ему на пользу. С незапамятных времен связанный отходни ческими промыслами с двумя российскими столицами, он впитал,

казалось, лучшее от их культуры, отвергнув неизбежно сопутству ющие цивилизации пороки, и этим выгодно отличался от других провинциальных городков, в которых мне довелось к тому време ни побывать. Даже выговор здешний был не на «о», как в област ном центре, и не на «ч», как в Питере, и не на «а», как в Москве, а что то среднее, в самый раз: культурная русская речь. Как, напри мер, классический английский в маленьком Оксфорде.

Лет двадцать назад проложили наконец в мой город асфаль товое шоссе. А через некоторое время я, обзаведясь машиной, все еще под обаянием детских и юношеских впечатлений, решил ся купить на родине деревянный домик в три окна. Как бы дачу, пускай и в шестистах километрах от Москвы, да зато в таком месте, где хочется жить. У каждого из нас не так уж много на земле таких мест.

2 Не буду утомлять читателя перечнем проблем, с которыми

сталкивается неопытный горожанин, приобретающий «для отды ха» старый сельский дом. Мне помогали упрямство, кое какая плотницкая сноровка да удивительное окружение, в которое я попал.

Окраина маленького города — та же деревня. Почти у каж дой семьи во дворе живность: корова или козы, овцы, или сви ньи, на худой конец куры. Позади каждого дома длинные карто фельные гряды; перед домами до дороги (она же улица) — грядки для овощей, а за дорогой до реки заливная луговина, хоть и ни чья, но строго поделенная и ценившаяся едва ли не больше воз деланной земли: только тут да кое где на задних огородах можно было накосить скотине на зиму сена.

Весной чуть подсохнет земля — все с рассвета на грядах. Кто, казалось, беспробудно пил горькую, и тот в эту страдную пору как стеклышко. Вскапывают вручную, лопатами даже кар тофельные поля, да с навозом, да не один раз в году. Землю поднимают высоко, охлопывают, рыхлят, чуть не пальцами пе ретирают — огородничество здесь и жизненная необходимость, и увлечение, и искусство. Нигде больше не видел таких высо ких и ровных грядок, как здесь; не знаю ничего красивее беско нечной череды возделанных к концу мая здешних огородов с

разбросанными кое где баньками да кустами цветущей черему хи, тянущихся по холмам позади дворов до самых маковок ста ринного собора на горизонте… Главное, у всех одинаково краси= во, хотя живут по разному.

Моей ближней соседке бабе Саше уже за девяносто. Домик у нее поменьше и похудее даже моего. Живет одна, держит козу. Перелопатить весной огород помогают приходящие родственни ки. Сама делает, что по силам: сажает, прокладывает борозды, таскает воду для полива; чуть вылезет трава — уже бродит, по луслепая, по кочкам с косой или серпом, добывает еду для своей любимицы. В общем, на полном самообеспечении.

Дальше дом хоть и небогатый, но ухоженный. В нем супружес кая чета: бабушка Лизавета, божий одуванчик, с мужем Валенти ном. Мужику за шестьдесят, инвалид, сердце на батарейках рабо тает — а живой, легкий на подъем, как подросток. И комплекции соответствующей. Все в доме латает своими руками и вовремя, ничему не дает прохудиться. Старая железная крыша — и та каж дый год сверкает свежим суриком. В свободное время бодро про хаживается по огородам, смотрит, все ли у соседей в порядке; если где то что то делают не по людски — поднимет крик, но и в помо щи не откажет…

По другую сторону от меня большой двухэтажный дом со све телкой, вертикально поделенный на две семьи. В ближней поло вине бывший кузнец Павел Михайлович, крепкий рослый ста рик, с женой Капитолиной Ивановной. Они люди основательные: следят не столько за красотой, сколько за тем, чтобы все было крепко и надежно. Держат свиней, есть мотоцикл с коляской, другая полезная в хозяйстве техника. В чужие дела не суются. Капитолина Ивановна когда то работала счетоводом, отличает ся рассудительностью, любит поговорить на общие темы: что где

встране и мире не так.

Вдругой, дальней от меня половине дома — мать с дочерью, а вернее, дочь с матерью: семидесятилетняя Катерина со слепой столетней старухой, уже не выходящей из дому. Катерина — большая труженица и беспокойная душа. Сама и курятник со орудит, и крышу поправит, и дров наколет — а куда денешься! Все про всех знает и спуску никому не дает. Сосед запил, буянит, обижает кого — она к нему первая, стыдит на всю округу; смот ришь, тут и другие подтягиваются: бойкий Валентин, мудрая

Лизавета, даже степенная Капитолина Ивановна; сила! С мате рью, что больше на печи лежит, Катерина заботлива и уважи тельна: все то ей рассказывает, советуется, если гость — его в первую очередь к матери, знакомить… Каждый праздник и вы ходной повязывает с утра платочек — и в церковь: там она тоже на виду, неформальный лидер.

За Катериной в отдельном домике — хромой Гриша с семьей. Того почти не видно и не слышно, тихий; разве в банный день ковыляет, смотришь, с полными ведрами от реки к дому и обрат но (путь неблизкий). Но если надо, к примеру, косу насадить — никто лучше не сделает. И денег не спросит, а навязывать бу дешь — застесняется.

Ну, и другие. Позади за огородами (это уже другая улица) народ мастеровой, старательный: и дома с баньками у них лад ные, и деньги имеют. Плотник Иван Алексеевич, теперь пенсио нер, ни дня не сидит без дела. Берет за труд по божески, а рабо тает — с восьми до восьми, пока свет позволяет. Иного работника и к дому не хочется близко подпускать, а этого хоть в посольство на прием веди: и деликатный, и обходительный, и остроумный; точно чувствует, где нужно словцо отпустить, а где лучше подер жать язык за зубами; когда о своем, о работе с деревом, расска зывает — академика заткнет за пояс, но любит и байки. Осе нью, как почти все тут, — заядлый ягодник грибник, да еще охотник; в лес с собой обязательно Валентина прихватывает, опе кает его, как младшего брата.

Да еще за рекой напротив — казалось бы, совсем дальний край, но здесь все близко — живут учительница Ольга Степа новна с братом Николаем. Она — из редкой породы подвиж ниц: и работа, и общественные дела (полгорода идет к ней за советом и помощью), и те же, что у всех, огород и дом (самый уютный и гостеприимный в округе); помогает безработному пле мяннику с малыми детьми, обстирывает немощную соседку; у нее самые пышные в городе пироги, самые лакомые соленья; кто ни заглянет, ближний или дальний, — каждому сунет бан ку «фирменных» огурчиков или кусок пирога, просто так, от щедрости души: «Мы ведь это не покупали, свое!» Брат — пер воклассный сварщик: если у кого в доме по обе стороны реки есть что из железа сработанное — его труды; денег за работу не возьмет, хоть расшибись…