Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

альбом, посвященный памяти основателя «Новой оперы» Евге ния Колобова.

—А с Колобовым вы как познакомились?

—Опять же через Виктора Петровича! В 1999 году, когда Евгений Владимирович приехал в Красноярск с музыкальным приношением к юбилею Астафьева. С двумя чемоданами парти тур, и за три репетиции настроил оркестр так, что потом в Крас ноярске газеты писали: оказывается, у нас есть симфонический оркестр! Женя, когда договорился о юбилейном концерте с Крас ноярской филармонией, позвонил Виктору Петровичу — спро сил, что бы он хотел услышать. Тот категорически начал его от говаривать: «Да ты что, сдурел? Тут и так на мой юбилей столько деньжищ угрохали! А ты еще с симфоническим оркестром!». Колобов ответил, что он будет работать бесплатно, и оркестр тоже согласен играть бесплатно. «Ах, бесплатно? Ну, тогда будете иг рать Калинникова, Гаврилина, Свиридова, Рахманинова, Верди, Шуберта…» Я был на том концерте, это было потрясающе. В начале на сцену вышел Александр Иванович Лебедь, царство ему небесное, помялся и произнес, может быть, самую короткую речь в своей жизни: «Не буду сегодня ничего говорить, просто как русский генерал поклонюсь русскому солдату». Поклонился

иушел. Все! Достойно, трогательно и красиво. После концерта мы познакомились с Евгением Владимировичем, а затем всякий раз, когда я бывал в Москве, встречались у него в театре. Как то после одного спектакля, сидя у него в кабинете, и решили, что я соберу прозу Астафьева о музыке, а Женя со своими музыканта ми и солистами запишет диск с произведениями, которые любил Виктор Петрович, которые были созвучны его творчеству. К со жалению, жизнь Евгения Владимировича неожиданно оборва лась, и мы уже без него делали книгу «Созвучие» — она была выпущена совместно с театром «Новая опера».

—Другие авторы ваших книг — их кружок тоже сложился под влиянием Астафьева?

—Сейчас уже нет центра. А такой круг действительно был.

—Но в него изначально не входил, скажем, Лев Александ= рович Аннинский. Как он оказался в числе ваших любимых ав= торов?

—Очень просто. Иркутск, фестиваль поэзии. Приехали Евту шенко, Кушнер, Кублановский, Хлебников, много других поэтов,

хороших и разных… Приехал с ними и Аннинский. Я и раньше знал Льва Александровича по статьям, следил за его книгами. Когда то мне попалась его книжка «Барды», тогда еще тонень кая, всего из семи сюжетов. Книгу «Серебро и чернь» — очерки о поэзии серебряного века — изучал еще студентом. На фести вале впервые познакомились, поговорили, и я сделал ему предло жение: продолжить и расширить «Серебро и чернь» для нового издания. Очерки, эссе о поэзии, а фактически — взгляд через поэзию на век и на мир… Он согласился, результатом через два года стала книга «Век мой, зверь мой» — очерки о русских по этах прошедшего века. Впоследствии эти очерки легли в основу авторских циклов передач на канале «Культура».

—Вот как! Значит, и тут ваша «рука»?

—Отчасти да. Совсем недавно мы с Львом Александрови чем выпустили новое, значительно дополненное издание книги «Барды». Теперь в ней уже 27 сюжетов о людях, чьи имена не разрывно связаны для нас с авторской песней.

—Я знаком с Аннинским лет двадцать, работал вместе с ним в разных журналах, очень его люблю и уважаю, но мне всегда казалось, что он — сам по себе, его трудно подверстать

ккакому=либо кружку… Мне близок ваш подход. Вы относи= тесь к книгам как режиссер к своему фильму или спектаклю. По большому счету, становитесь соавтором. Мне это по= нятно. Я вступаю в такие же взаимоотношения с журнала= ми. К сожалению, сегодня мало периодических изданий, кото= рые можно взять в руки. И совсем нет таких, где радостно работать. Когда=то от отчаяния начал издавать собствен= ный журнал «Странник», теперь готовлю новый журналь= ный проект, связанный именно с попыткой создать нечто че= ловечное, непритворно живое… С такой, «внутренней» точки зрения ваш выбор всякий раз кажется мне безупречным, хотя разногласия в пределах этого выбора неизбежны. И у кого=то, кто привык делить литературу на фронты, он наверняка вы= зывает вопросы. Используя ваше название, можно сказать: это круг «созвучных» разногласий. Возьмись два ваших лю= бимых автора, Курбатов и Аннинский, параллельно издавать сегодня журналы, — тематические и смысловые акценты, не говоря уже об эстетических, в них будут расставлены все= таки по=разному.

—Значит, они люди из разных журналов, только и всего. Но им все равно вместе интересно. Как было при всех различи ях интересно Курбатову с Борщаговским, чью переписку я не давно издал…

—Насчет «разных журналов» не согласен. Моя журналь= ная мечта — как раз соединить под одной обложкой на пер= вый взгляд несоединимое. Например, Распутина и Битова, двух замечательных русских прозаиков…

—Не надо соединять несоединимое! Не надо даже старать ся. Каждый из них вполне самодостаточен, интересен своему чи тателю и вовсе не просит соединять его с кем то под обложкой.

—Да вы же сами это делаете! Сами любовно сталкивае= те под одной обложкой противоположности, чтобы их по= роднить! Переписка Астафьева с Курбатовым, да с простран= ным послесловием Аннинского — что это? Я скажу, что: это единый живой организм. Россия. Ведь многие из тех, кого люди

всилу недоумения или застарелых предубеждений отрывают друг от друга (и началось такое не вчера, даже не двадцать лет назад, а длится как минимум уже два века), на самом деле едины — в нас же самих, нашей любви к их творчеству, понимании, в русской истории, наконец… Искусственно раз= дутая распря, пенки с которой снимает бесталанная шуше= ра. Знаете, когда=то я занимался Чаадаевым и Достоевским, писал о них и пришел к поразительному выводу: что они, при всех разногласиях, на самом деле выражали одну и ту же рус= скую правду! И в этом были заодно. Близки не только по судь= бе, но даже в стиле: как писатели они оба, если хотите, про= дукты, а в чем=то и жертвы одной реальности… Но вам ли это доказывать! Как раз ваша позиция, ваша издательская программа на удивление точно работает сегодня на собира= ние культурных сил России.

—У нас сложилась команда, с которой приятно общаться и работать. Если мы зажглись какой то идеей, значит, прежде все го будет достойный литературный первоисточник, и, конечно же, интересный сам по себе его автор… На последней московской выставке приобрел замечательный «Дневник» Игоря Дедкова. Это чрезвычайно интересно. Там же познакомился с его вдовой Тамарой Федоровной. Скоро надеюсь с ней еще раз встретиться и уже более предметно поговорить о совместной работе.

—Речь идет, насколько я знаю, об издании переписки Дед=

кова?

—Возможно, переписки, возможно, одних только его пи сем, как бы взгляд с одной стороны… Но переписка интерес нее. Она может быть не такой, какими я делал, допустим, «Крест бесконечный» или «Уходящие острова», какой то новой… Сей час увожу в Иркутск сочинения Евгения Ивановича Носова, буду набирать. Это мой долг перед ним. Когда то Виктор Пет рович, зная, что Евгений Иванович просто погибает от бездене жья, попросил меня его издать. Он очень его любил, а как высо чайшего стилиста ценил безмерно. Тогда по многим не во всем зависящим от меня причинам не получилось. Потом мы выпус тили сборник «Вернитесь живыми» с его повестью «Усвятские шлемоносцы», но мне хотелось издать Носова отдельно. И в этом году, наконец, выпускаю сборник лучших его последних рассказов. В составлении книги помогали Валентин Яковлевич Курбатов, Валентин Григорьевич Распутин, конечно же Агнес са Федоровна Гремицкая — все наше издательское братство. Я им так и сказал: хочу издать, помогите! Они знали Евгения Ивановича, я мог что то пропустить. К осени надеюсь привезти книгу в Москву… Хотя что ее привозить: придумываться, офор мляться, создаваться она, конечно же, будет в Иркутске, а пе чатаю все свои издания я давно уже в Москве.

—А были случаи, когда вы брали никому не ведомого че= ловека и делали его…

—Знаменитым?

—Ну, хотя бы просто известным в узком кругу чита= телей. Выпускали в свет.

—Вот сейчас как раз такой случай произошел. Есть в Ир кутске Нина Воронина, журналистка. Меня недавно порази ла ее небольшая повесть, напечатанная в иркутском альма нахе «Зеленая лампа», к учреждению которого я тоже имел в свое время отношение… Позвонил и предложил издать кни гу. Прочел еще несколько неопубликованных ее вещей, они прекрасно объединились. Получилась небольшая книжка в мягком переплете, оформленная Володей Дейкуном. Сегод ня она читается, обсуждается, вызывает резонанс в Иркутс ке. В Москву не привозил — в здешнем завале она просто потеряется…

—Москва, как я понимаю, нужна прежде всего для распро= странения тиражей?

—Скажу откровенно: да. У меня сложился хороший кон такт с книготорговой фирмой «У Сытина», я благодарен тамош ним профессионалам книжной торговли — таких нынче не мно го. Кроме того, если раньше мои книги печатались в типографиях Красноярска и Новосибирска, то теперь (по сооб ражениям как экономическим, так и эстетическим) я обратился

ктипографии «Новости» в Москве. Оттуда тираж сразу по ступает к оптовому книготорговцу, а затем расходится по мага зинам Москвы и других крупных городов. Впрочем, небольшие книги в мягком переплете по прежнему будут выходить дома, в Иркутске и Красноярске. Издаю и совсем молодых. В прошлом году начал выпускать серию «Первая книжка». Это поэтичес кие сборники.

—Дело убыточное?

—Конечно. Но если у меня есть возможность и желание по мочь начинающему автору, проза или стихи которого мне понрави лись, — почему не помочь? Надеюсь, и в этом году у меня сохра нится такая возможность. Что будет с ними дальше — это уже их судьба, их дорога. Станет ли, к примеру, завтра Нина Воронина креп ким и широко известным в России прозаиком, не знаю. Но сегод няшняя ее книжка достойна читательского внимания. Нам с ней за эту книгу не стыдно. Все наше издательское братство ее приняло, Валентин Яковлевич написал о ней хорошие слова в предисловии…

—Скажите, а лучшие ваши книги — хоть одна из них принесла прибыль? Они же принципиально некоммерческие!

—Все приносят прибыль. Я же не похож на совсем больно го? Любые деньги счет любят. Другой разговор, что в издатель ском деле — очень «длинные» деньги. Условно говоря: вчера что то задумано, сегодня мы это обсуждаем, завтра появится книжка, и совсем уже далеко из за горизонта начнут по капле возвра щаться средства… Чтобы на доходы от одной книжки сделать вторую, надо прожить несколько лет. Поэтому я параллельно занимаюсь бизнесом, который абсолютно не соприкасается с твор чеством. Это финансовая база, помогающая издательской рабо те. Хотя некоторые предпочитают зарабатывать на литератур ной «попсе». Я этого делать никогда не стану.

—А что отнимает у вас больше сил и времени?

—Конечно, издательство! Бизнесом я занимаюсь десять лет, там все отлажено и поставлено, хотя нервы напряжены порой до пре дела и каждый день сюрпризы. В нашей экономике существовать по другому никак не получается. И я тут не одинок. Так же работает мой коллега и товарищ Аркадий Елфимов в Тобольске — он бан кир, но издает прекрасные книги и альманахи, вкладывает в это сво бодные средства, а главное, всю свою душу…

—Всех ваших авторов вы пропускаете через себя, как бы добавляете к их именам свой фирменный знак. «Издатель Сапронов» — это личный выбор, почти авторский стиль. Лучше сказать — некое гармоничное вместилище, где доволь= но=таки разные фигуры как=то ладно и дружно соседству= ют, набираясь друг от друга силы и разумения. Как охарак= теризовать творческую манеру, которая вам близка? Часто говорят о «традиционном» письме, но для меня это абсурд. Великие классики выкидывали такое, что нынешнему аван= гарду и не снилось. Я бы заикнулся о вашем пристрастии к реализму, о приземленности (в самом хорошем, разумеется, смысле), но достаточно глянуть хотя бы на обложки Элоя= на, чтобы отпала охота рассуждать в таких терминах. Мож= но ли все=таки сформулировать, что за литературу вы вы= пускаете?

—Ту, на которой воспитан, которую принимает мое сердце. Ту, которая наполняет жизнь духовным содержанием. Это как собирать библиотеку. Вы же не купите книгу, зная, что никогда

еене откроете? Более 70 книг вышло за шесть лет с маркой «Из датель Сапронов», и каждая для меня дорога. Какими то я по праву горжусь, и ни за одну мне не стыдно — ни перед нынеш ними, ни перед будущими читателями. Не будь я их издателем, все равно именно эти книги стояли бы на моей полке.

Февраль 2006 г.

ПОБЕДИТЕЛЬ МИФОВ

Историософия Льва Аннинского

…Ни в одном словечке этих двух тысяч страниц не было и намека на мифологизм. Ни символики, ни ал легории, ни даже «дымки времени», создаваемой спе циально. Сплошная злободневность: военно страте гическая, социально политическая, юридическая…

Лев Аннинский. «Жажду беллетризма!»

Сверхфилология. Бесконечное кружение рассудка вокруг са мого себя. Гурманство и роскошь при отсутствии черного хлеба. «Духовность» и «сверхреальность» вместо дела. Берешься чи тать про близкое, отдающее живой болью, — и все время гложет подспудный страх: хоть бы не выехали из за бугра какие нибудь былинные шлемоносцы! Безвременье. Безысходность. Пустота.

Портрет целой литературной эпохи. «Так не пора ли заду маться?»

«Жажду беллетризма!» — это для меня (как, думаю, для многих) стало в семидесятые визитной карточкой критика Льва Аннинского. Подобно тому как визитной карточкой покойного Игоря Дедкова оказалась примерно в ту же пору статья «…Ког да рассеялся лирический туман…».

Они родились в одном году и даже в одном и том же месяце, с разницей всего четыре дня. Много лет назад, к первому совмес тному юбилею, в «Литературке» должен был появиться их диа лог (сейчас трудно даже вообразить, каким пиршеством ума мог ла стать такая беседа). Планы тогдашней редакции почему то изменились, но тем более уместно сегодня, говоря об одном, по мянуть и другого.

Их многое сближало. Оба строго блюли внутренний кодекс чести. Тот и другой испытывали брезгливость к холуйскому ре жиму, отвергали насилие, настороженно относились к любой вла сти человека над человеком. Решительно избегали в своей жизни этого сомнительного преимущества — начальствовать. «В эпоху застоя следовало быть бойцом идеологического фронта — не хотел; в эпоху перестройки и демократического раздрая надо быть бойцом в жанре “стенка на стенку” — опять не хочет…

Сверхзадача у души другая». Сказано Аннинским про Вален тина Курбатова, но в равной мере относится и к нему самому, и к Дедкову.

Однако и разделяло — не меньшее. По высокой, пушкинс кой шкале Дедков был все таки романтиком, ибо до конца не оставлял надежды победить стоглавую гидру в открытом бою. Аннинский же, как казалось (и прокламировалось им самим), уклонялся в сторону профессионального прагматизма.

Если так, каким же Дон Кихотом выглядит тогдашний «праг матик» в наши дни!

Мы познакомились в начале 1980 х. Нас свел как раз Дед ков: его заинтересовали мои рассуждения о народе. Писал я, по мнится, о Шукшине и Астафьеве, и как то получалось у меня, что всякая хорошая книга неизбежно оказывается страшной для народа, потому что открывает ему нечто такое, чего он, на род, знать не желает. Всякая, начиная с Библии. Дедков не раз делял, конечно, столь радикального вывода, но благосклонно пе реправил мои опыты из Костромы — в «Дружбу народов», Аннинскому. Тот откликнулся быстро, но весьма сдержанно, ре комендуя мне додумать и прояснить мысль. Лишь много лет спу стя я понял, чем была продиктована эта сдержанность: многое из того, о чем я едва догадывался и неумело лепетал, давно было для него очевидным, било ключом и выплеснулось при первой же возможности с удесятеренной силой:

«Человек страшен. Он о себе правду не выдержит. Он обма нывает себя все время, чтобы просто жить дальше. Человек слаб, лжив и в силу своей слабости живет иллюзиями, и пусть живет, иначе он не будет жить вовсе. И сейчас, когда можно все ска зать, нельзя всего говорить».

Один важный либерал от литературы предупредил обществен ность, что подобные рассуждения «не безобидны». Мол, иллюзии нужны только умирающим, у которых нет мужества. В самом деле, хорош гусь: понимает, что нельзя такое говорить, а сам говорит! Значит, еще до выполнения запрета человек будет знать, что же ему запрещено, щупать запретное? И тогда запрет как будто ли шается смысла, и уже ничего не страшно, все позволено?!

Поистине, надо глубоко пахать, чтобы так будоражить и за путывать окостеневшие умы. На это способен нынче лишь один Аннинский.

«Пускай смотрят не где напечатано, а что написано!» — лю бимый тезис Аннинского эпохи «стенка на стенку» (тычки за то, что «не там печатается», получает со всех сторон). В этом — подлинность его личной свободы, столь рьяно отстаиваемой на словах его оппонентами.

Еще Достоевский подметил, что любить абстрактное челове чество куда проще, нежели по человечески обойтись с ближним. И хотя мои контакты с Аннинским были немногочисленными, большей частью «скользящими» (тут не американское «ничего личного», но часть его натуры, стиль жизни, который Аннинс кий принял поневоле, ибо надо слишком многое успеть), — кое что навсегда отложилось в памяти.

Вот он, непривычно тихий и насупленный, сидит на редколле гии в родной ему «Дружбе народов», где при тяжело больном Баруздине делят портфели. 1991 год, разгар того самого «стенка на стенку»: бестактная суета, прикрываемая ложью во спасение (коллектива, журнала, русской литературы, да чуть ли не все ленской демократии! Ситуация не столь отъявленная, какая сло жится несколько лет спустя в «Новом мире» вокруг Сергея За лыгина, без уголовщины, но — тягостная). Раз другой Аннинский не выдерживает, пытается что то объяснить колле гам. Не услышанный, снова затихает в углу. Словно чувствует: здесь, в этой точке, «большая» и «малая» истории трагически смыкаются, жизнь превращается в грандиозный надувательский «проект»…

А после выхода моей хроники, посвященной уже другой, но вомирской трагедии, задерживает при встрече, вглядывается при стально:

— Ничего себе: ему дают по голове, а он — испытывает бла женство!

И я понимаю, что Аннинский не просто прочел (точно, там был такой эпизод), но увидел главное, чего, может быть, не пой мет больше никто.

Когда ты при хорошей должности и зарплате, распоряжаешься чужими судьбами или рукописями, полон самодовольства — Ан нинский вплотную пройдет мимо и не глянет. Когда незаслуженно обижен, растерян, оглушен — непременно отыщет в толпе и лас ково поприветствует, как будто именно теперь ты что то значишь. (Другие люди, большинство, поступают ровно наоборот.)

Еще впечатление, из недавних. Говорим с Аннинским о домо рощенных постмодернистах с их «проектами», я гляжу в его лицо, изумляюсь внезапно вспыхнувшей во взгляде яростной синеве (до того и не подозревал, что глаза у него — синие!) и ловлю себя на мысли: насколько же легко бездарно бесчинствовать и выдавать свое бесчинство за талант, когда тебе противостоят всего лишь высокомерные ханжи, и насколько трудно, практически безна дежно маскироваться — под таким взглядом!

Аннинскому, как Юпитеру, доступно и дозволено все. Он может с детской непосредственностью спросить: «Существует ли русский национальный характер или это утопия?..» — как будто не посвятил этому характеру десятилетия творческих раз думий. Скупыми штрихами так обрисует эмиграцию, что каж дый, хоть и не эмигрант, заглянет в себя и содрогнется: «Есть внутренняя готовность человека к сопротивлению, есть потаен ная “несходимость” его с окружением, и она настигает везде. Это драма, драма внутренняя. Бежит человек от тоталитариз ма восточного — и попадает в тотальный антитоталитаризм — западный. Не принимает ничего здесь — и там оказывается в одиночестве. Там ли, здесь — он все равно изопьет чашу». Ко роткой репликой спустит с небес на землю зарапортовавшегося мечтателя, желающего «выволочь Россию из посттоталитарной бездны» с помощью «здравого смысла и собственного достоин ства»: «Примирить бы еще здравый смысл с достоинством…» (из беседы с Юрием Кублановским). Может оттолкнуться от легкомысленного анекдота и нежданно сразить глубоким про рочеством (опубликованным, подчеркну, в 1992 году): «Дове дись какому нибудь лидеру, из нынешних, пусть безвестному, оседлать ситуацию и проскочить сквозь абсурд подступающего междоусобия к мало мальской “тишине” народного успокоения, к какому нибудь сносному “рынку”, то есть к сытому прилав ку, к относительной стабильности, к мирному стойлу, — и спа сенные от самих себя люди задним числом в боги произведут такого деятеля, осанну вострубят ему, в новый мавзолей поло жат… Так где то пролегает же в хитросплетениях нашего жиз ненного лабиринта та дорожка, которая, как потом станет ясно, “была спасительной”, то есть “вела к цели”. Но разгадка то не в дорожке, разгадка в почве, по которой она бежит, в наклоне, по которому течет народ…».