Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

здоровым, но всегда — неиссякаемо добрым, великодушным, спокойным и рассудительным человеком. Зрительно чаще всего вспоминаю его почему то среди залитой солнцем зелени: с кис тью и палитрой перед большим холстом, приставленным к теп лой дощатой стене беседки, или у воды с удочкой в руках… Наши семьи жили в разных городах и виделись редко. Но никто из стар шей родни не оставил во мне такой светлой памяти, как он.

Когда я впервые читал это письмо, дяди Вити уже не было в живых.

А моя мама родила вернувшемуся с войны инвалидом отцу еще троих сыновей (я был последним). Всех семерых детей убе регла, поставила на ноги. До конца дней писала письма изуми тельно красивым каллиграфическим почерком, сжимая ручку уце левшими обрубками двух пальцев — сильна была тяга к красоте в роду Борисовых… Она тихо скончалась в окружении близких почти сразу после смерти отца, в 1998 году, 2 августа — в день гибели своего брата Миши. И теперь уже не у кого разузнать дополнительные подробности о таком близком к нам поколении, которому довелось очень рано повзрослеть.

ПЕЙЗАЖИ

ДЕРЕВЕНСКОЕ КЛАДБИЩЕ

Горе вам, что строите гробницы пророкам, которых избили отцы ваши:

Сим вы свидетельствуете о делах отцов ваших и со глашаетесь с ними; ибо они избили пророков, а вы строите им гробницы.

Лук. 11, 47—48

Услышавши о воскресении мертвых, одни насмеха лись, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время.

Деян. 17, 32

1 «Я люблю талантливых русских. За границей их много. Но я

ненавижу Россию».

«Я ненавижу русскую духовность, о которой нам жужжали с младенчества. Никакой такой духовности нет. В России нет ниче го кроме глупости, лени и желания чем нибудь эту лень оправдать».

Надо ли уточнять, кто из наших с вами современников гово рил такие слова? Они вырывались искренне, выстраданно, с неподдельной яростью. Стоит ли раздавать ярлыки и цитиро вать, например, знаменитое речение Смердякова, — помните: «Я всю Россию ненавижу... В двенадцатом году было на Рос сию великое нашествие..., и хорошо, кабы нас тогда покорили

эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки с». Тоже искренне, тоже с горячей ненавистью! Но — много ли зна чит в нынешней моральной атмосфере смердяковская печать, за денет ли кого такое сравнение? Едва ли. Скорее уж сравнивающе го назовут врагом свободы, ригористом — и поделом.

Потому что упреками и обидными по форме (суть то давно ут рачена) сравнениями дела не поправишь. Если русский человек ненавидит Россию и все русское — значит, что то с ним, а в итоге и с Россией, не в порядке.

«Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе пре скверного мнения», — полагал тургеневский Базаров. Долгое время я думал так же. В конце 1970 х, вместе со многими тяжело пере живая стыд за страну, унижение и беспомощность, договаривал за полюбившегося мне Бердяева (о котором редко кто тогда знал): «Россия — баба, и вдобавок прескверная». Сохранилась такая глумливая запись в моем дневнике. Смотреть на самого себя и на своих соотечественников с предубеждением казалось мне духов ной привилегией русского человека, его обнадеживающей чертой. Время, здравый смысл и горький опыт открывают глаза на абсур дность и гибельность этого «нигилистического» самолюбования. Но лично я, признаюсь, долго не дошел бы до более уравновешен ного понимания вещей, если бы не случилась беда.

2 На похороны отца съехалась вся наша большая семья. Мой

старший брат, живший с родителями и много лет деливший свои силы между прикованной к постели матерью и немощным от цом, не мог простить себе, что задремал в ту ночь возле умира ющего на каких нибудь два часа и не слышал его последнего вздоха. Ранним утром он поднял нас, живущих в разных горо дах братьев и сестер,— кого телефонным звонком, кого теле граммой — и к вечеру мы все уже были у него. Старшая сестра, сотрудник когда то престижного и таинственного, а ныне раз валившегося космического «ящика» в Подмосковье; еще сест ра, кандидат наук и доцент, работающая учительницей в про винциальном городишке; третья, тоже из Подмосковья и тоже из дышащей на ладан, но уже другой космической фирмы; без

работный кандидат наук из Ярославля (считая старшего, тре тий «остепененный» ученый в семье); еще брат, блестящий мате матик и философ, служащий механиком на ткацкой фабрике...

Почти все заканчивали Московский университет. Почти никто не получает зарплату... И я. Четыре брата и три сестры. Семеро.

Все люди взрослые, от сорока с чем то до шестидесяти, чуть не у каждого взрослые уже дети. Но никто еще не сталкивался со смер тью так близко. Все чувствовали себя убитыми и беспомощными.

Отец до последних дней оставался главой семьи, руководите лем, наставником. Когда то, в годы отчаянные, благодаря незау рядным своим способностям вырвался из крестьянской нищеты и задавленности. На Отечественную попал офицером артилле ристом, имея уже четверых детей. С войны вернулся без ноги. Жили в захолустье, «медвежьем углу», откуда до железной до роги не меньше сотни километров проселочного пути, надо было кормить растущую семью, но — продолжал учиться сам (дип лом, затем аспирантура), дал отличное образование детям... Дети один за другим уезжали, устраивались отдельно, но место, где поселялись родители (а места эти, к сожалению, менялись — своего и постоянного никогда ничего не было, кроме разве что книг), для каждого из нас оставалось настоящим домом, а соб ственные обжитые квартиры казались по сравнению с ним слу чайными временными пристанищами.

Года за четыре до смерти отца в доме появился японский теле визор. Старший брат — с премии ли, из отложенных ли сбере жений — решил порадовать стариков, до того глядевших на ма ленький черно белый экран со скачущими кадрами. Эта частная домашняя перемена на беду совпала со многими общими и как то особенно их высветила. Отец включил новый телевизор раз, дру гой — и отвернулся от него навсегда. Другим не мешал, но сам не смотрел уже и вечерних новостей. Бесстыдные картинки клеве тали на жизнь. Оставались еще радио и привычные газеты, но правда испарялась и оттуда. К тому времени уже благополучно распалась КПСС и начала строиться КПРФ; к отцу, ветерану войны и партии, записывать его в новые ряды пожаловали на дом. «Вы разве не знаете, что я теперь глухой, ничего не слышу?» — громко спросил он активистов. Уточнений не понадобилось.

(Дети все до одного оставались беспартийными, отчего каж дый испытывал известные неудобства и немало терял в карьере.

Как элементарная брезгливость в нас уживалась с уважением к отцу и его судьбе, я не возьмусь здесь объяснить. Сохранились в памяти брошенные отцом в сердцах где то на исходе брежневс кой поры слова: «Почему у нас верховодят дураки? Неужели здравомыслящий, способный, трудолюбивый народ не заслужи вает других вождей?..»)

Стылым мартовским утром купили на окраине города гроб, какой пришлось, обитый почему то зеленым в цветочек плюшем

иизукрашенный оборками. Отец лежал в нем, крепко зажму рившись, словно и после смерти страшась увидеть паскудство и позор земной юдоли. Дальше все должно было быть «как у лю дей»: горстка соседей пенсионеров во дворе, соображающих про себя, кто станет следующим; обшарпанный автобус; может быть, «почетный караул» от местного военкомата — пара новобранцев в шапчонках набекрень с обмороженными ушами; унылая тропа через пустырь и одинокая могила на неухоженном, замусорен ном городском кладбище... Все чужое, случайное, бренное.

Старшая сестра, та, что всю жизнь рассчитывала тягу ракетных двигателей, робко предложила заказать отпевание в церкви. Мы задумались. Предки отца чтили старую веру. В домашней библиоте ке, помимо Библии, хранились другие доставшиеся в наследство си нодальные издания с выдранными кем то давным давно титульны ми страницами — чтобы и духу антихристова не было! Сами мы, не забывая о Боге, как то обходились в жизни без церкви, отец же по сещал только старообрядческую — в тех редких случаях, когда уда валось ему выехать погостить к кому нибудь из детей в Москву. Такой церкви здесь не было. Брат из Ярославля припомнил: будто бы наш дедушка, отец отца (он умер задолго до нашего рождения, когда отец был еще мальчиком), будучи приверженцем беспоповс кого толка, служил тем не менее старостой в православной церкви и убеждениями своими и благочестивыми делами совратил прихожан

ипричт настолько, что даже поп начал два раза петь «аллилуйя» и креститься двумя перстами... Было это вскоре после революции, в краткий период «культпросвета», когда староверов перестали пре следовать наособицу и уравняли в правах (или в бесправии, кому как нравится) с прочими верующими, за что иная старушка в тех местах нет нет да и помянет добрым словом Ильича.

Вспомнили мы дедушкину могилу возле деревенской церкви, давным давно превращенной в груду кирпичей; вспомнили моги

лу бабушки, зарытой без надгробного креста, тайно от родствен ников, как того требовал суровый обряд странников; вспомнили дядьев и теток, ближних и дальних, кого успели застать живы ми, лежащих в том же краю, — и вдруг словно очнулись. Отец не оставил распоряжений, но похоронить его следовало, конечно же, там, на его родине, в обезлюдевшей деревне за шестьсот верст отсюда. Вопреки всему: так называемому здравому смыслу, не удобствам, затратам. Смерть ведь явление не бытовое, а бытий ное, комфорта от нее ждать не приходится. И когда открылись глаза, мы обнаружили, что все мучительные проблемы и сомне ния как то сами собой отпали, испарились, остались только боль утраты и наш печальный долг.

3 Минувшим летом я бродил по деревенскому кладбищу, где ря

дом с отцом лежит уже и наша мама — на самом краю лесного оврага, под высокими светлыми деревянными крестами. Даже в ясный жаркий день солнечные лучи с трудом пробираются сюда между высокими елями, освещая поросшие костяникой могиль ные холмы и едва протоптанную сквозь крапивно малиновые за росли тропинку. Кладбище старое, нынче на нем уже не хоронят.

В стороне от родительских, под одной рябиной, успевшей сильно разрастись, могилы двух теток: Анны Федоровны и Ольги Фе доровны. (Еще две сестры отца похоронены в иных местах.) Ис товые богомолки и старые девы, в полушутку называвшие себя «христовыми невестами», они были последними обитательница ми давно опустевшего родового крестьянского дома, куда мы той морозной мартовской ночью, по пояс проваливаясь в сугроб, вно сили гроб с телом отца. Водитель грузовика, спросивший за не легкую работу не слишком много и выполнивший ее с каким то особенным целомудренным тщанием, остановился в полукилометре от деревни на мосту: дальше дороги не было. Гроб поставили в промерзшей горнице без стекол и рам. На кухне брат (тот, кото рый математик) ночь напролет топил большими поленьями рус скую печь, а два других, кандидаты разных наук, сменяя друг друга, чтобы не закоченеть, читали у изголовья отца при свете свечи на угад выбранные места из Нового Завета — понимая, что читают, наверное, не то и не так... Наутро из соседней деревни пришли

три пожилые женщины, которые знали, что и как. «Батюшка, заж мурился то как!» — посокрушалась одна. «А гроб до чего краси вый, важный», — похвалила другая. (И правда: неудачной рас цветки обивка, все эти оборки, рюши, прежде в городской квартире казавшиеся нам оскорбительными для памяти отца, — даже они приобрели в этих голых стенах смысл и величие.) Хо ром, встав в валенках и полушубках возле самодельного аналоя, жизнерадостно пели: «Со святыми покой, Христе, душу раба Тво его Анания, идеже несть болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь вечная...». Мы стояли позади них, глядели на отца в гро бу, пытаясь в последние часы высмотреть и запомнить и познать, наверное, больше, чем могли вместить, и молились каждый про себя, кто как умел, не привыкшие и оттого стыдившиеся делать прилюдно даже самые простые ритуальные жесты. Уже был ре шен в сельсовете вопрос с местом на кладбище («копайте, где свободно»), и колхоз бесплатно выделил трактор с тележкой, и двое до поры трезвых мужиков долбили за пару бутылок водки мерзлый грунт...

Дальше вдоль оврага лежат, каждый в своей железной оград ке, три старших брата отца. Одиноко — разлученный с семьей уже после смерти Федор Федорович (1892—1953), сельский учи тель, орденоносец, по рассказам помнивших его — настоящий ин теллигент (я его не знал, всего за год до его смерти появился на свет). Неподалеку Иван Федорович (1894—1965) с женой Та тьяной Николаевной (1896—1982). Яков Федорович (1895— 1968) — дядя Яша, любитель веселых застолий, обладатель пыш ных усов и добродушного нрава. Рядом с ним жена Александра Николаевна (1888—1984), а дальше родня жены — восемь кре стов в одной ограде. И еще отдельно сын дяди Яши, наш двою родный брат Вадим Яковлевич (1928—1981)...

О каждом надо бы рассказывать и рассказывать. Много лет назад отец передал мне фронтовые воспоминания Ивана Фе доровича, дяди Вани, солдата Первой мировой (все трое дядь ев на той войне побывали). Отцу хотелось когда нибудь уви деть это напечатанным. Я взглянул — и запрятал подальше с глаз: «Все тот же слабый русский стиль!». (Напомню, я был закоренелым «антипочвенником» и не любил в ту пору ничего своего, родного.) А после с изумлением перечитывал, напри мер, такое:

«Страстная суббота. Нам с утра привезли целые кадки творогу и сахарного песку, мы сами смешивали и делали сладкий творог. Еще на каждого солдата три яичка, кулич около двух фунтов да фунт колбасы. Все это надо было раздать и внушить, чтобы никто не ел до разговленья. Только один человек нарушил правило и на чал скоблить, что осталось на стенках пустых кадок. Не успел он поднести руку ко рту, как на него посыпались удары. “Что, черто ва харя, басурман, жрешь не вовремя? Всю морду расквашу!” — грозил отделенный командир. “Но у нас нет поста!” — оправды вался эстонец. “Будешь без праздничного пайка, иди дневалить к пирамиде!” Так и пришлось бедному эстонцу нести внеочередное дневальство...».

Добравшись после демобилизации в октябре 1917 года до мой, Иван Федорович организовал в деревне сапоговаляльную артель. В середине 1920 х женился, построил себе домик по соседству с родительским. Так и жил в нем до конца своих дней вдвоем с женой, держал козу и выращивал замечательный сад, работая то лесником, то завхозом, побывал даже колхозным председателем... Я запомнил его в детстве по одной двум встре чам: Иван Федорович был коренастым крепким стариком с тол стовской бородой (и одевался по толстовски, подпоясывая ре мешком рубаху косоворотку), любил показывать нам, племянникам, приемы штыкового боя, усвоенные на Первой мировой, в шутейной рукопашной борьбе легко одолевал моло дых парней, был жизнелюбив, ироничен, и когда слышал о на чальственном притеснении, воровстве, разгильдяйстве, неспра ведливости, то веско припечатывал виновного: «А ведь коммунист, сволочь!», — чем приводил близких в трепетный ужас и восторг (дело было в начале 1960 х).

Полкладбища, считай, ближних и дальних родственников. А неподалеку в лесу еще «тайные» могилы прадеда Ипатия, начитанного крестьянина, по зимам учившего окрестных де тей грамоте в своей тесной избе, и жены его, прабабки Ната льи, — последнее захоронение родные все таки выследили, высмотрели вопреки строгому запрету ее одноверцев, кто то пометил место вырезанным на могучем дереве крестом, и так по наследству до сих пор передают этот знак — теперь уже на трухлявом пне...

Да кто же во что верил? Мой отец, составляя по памяти и по рассказам своего отца родословную, писал: «Прадед Яков и пра бабка Устинья имели различные вероисповеданья. Прабабка при надлежала к последователям поморского согласия, а прадед — к спасову согласию (“нетовщина”). Оба согласия были разновид ностями дониконовского вероучения. В течение всей совместной жизни прадед и прабабка так и не смогли убедить друг друга в правильности того или иного вероучения. А это порождало изве стные неудобства. Оба согласия требовали от своих последовате лей ни в коем случае не сообщаться с “еретиками”, т.е. последо вателями других согласий, “ни в пище, ни в питии”. Вследствие этого каждый имел свою посуду, и даже готовила прабабка себе и мужу в разных горшках».

Их дети, должно быть, пробовали пищу из того и другого и уж наверняка из какого нибудь третьего (сыном Якова и Ус тиньи, напомню, был Ипатий, тот самый бескорыстный уст роитель школы, похороненный в лесу). А имена то в роду ка кие! Иаков, Иоанн, Ананий, Гавриил, Марфа... От непримиримого родоначальника Иакова (1816—1872) пошла фамилия. Прозванье по имени (а не от клички или внешнего признака) надо было еще заслужить, такие фамилии давались не часто, только уважаемым в округе крестьянам: чиновный люд и в те времена любил тешиться властью и не упускал слу чая на века припечатать всех потомков какого нибудь безот ветного крестьянина похабным словцом... Но какие еще име на могли быть среди крестьян, почитающих Библию? Те, кто нынче всюду вынюхивает происки «инородцев» и числит по этому разряду всех Яковлевых, худо знают историю и не спо собны, видимо, к простейшим умозаключениям. Так же, впро чем, как и другие, кто отказывает крестьянской России в «лич ностном» начале и воображает наш народ чем то вроде киселя, серым обезличенным месивом.

Россия никогда не была единомыслящей, единоверной, «то талитарной». Русский народ всегда был настроен критически к любым казенным установлениям и тяготел к «сектантству», ис точником и продуктом которого был сам мыслящий индивиду ум, полновластный творец своего мировоззрения, личность. Воз можно, личность даже более свободная (и оттого более

«размытая», слабая, как свободен и слаб был многомудрый гре ческий ареопаг, иронией встретивший проповедь апостола Павла о воскресении мертвых), нежели западная... 1 Не хочу углуб ляться во все плюсы и минусы такого состояния, но что есть — то есть. К счастью, народ наш сберег эту черту до сего дня, преодолев не только большевизм, но и отчетливые призывы и даже принуждение к единомыслию в ходе событий последних десятилетий.

Рассуждая о родине, о своем народе, каждый поневоле го ворит все таки о себе. Собственный характер идентифицирует ся, сознательно или бессознательно, с национальным характе ром, и по другому просто быть не может. Нет иной возможности увидеть народ изнутри и познать его душу, кроме как начать с себя и самых близких тебе людей, в какой то мере открытых и доступных.

За моей спиной могилы таких людей. Множество могил. Они молчат и как будто чего то ждут от меня. Как перевести это мощ ное молчание на новорусский?

«У меня возникла проблема»?..

В самом деле, как же мы забыли: у нас есть одна большая проблема, и проблема эта — сама Россия.

1 Откроем советский «Атеистический словарь», который трудно заподозрить в прославлении религиозного сектантства: «ДУХОВНЫЕ ХРИСТИАНЕ — общее название нескольких течений старого рус. сектантства дореформенного происхожде ния... Д.х. выступали как поборники “вечной”, “божеств. духовной истины”, которую они стремились очистить от “мертвящего обрядоверия”... Д.х. не просто отрицали об ществ. порядки царской России, но одновременно утверждали новую систему гумани стич. ценностей. Это связано прежде всего с оценкой значения человеч. разума и деятельности человека, с утверждением самоценности личности, свободной воли человека...» (Курсив мой. — С.Я.) Здесь говорится лишь об одном из бесчисленного множества проявлений духовного самостояния в крестьянской среде. Каждое оппози ционное религиозное течение распадалось, дробилось на новые толки и согласия, часто относившиеся друг к другу столь же непримиримо, как и к господствовавшей православ ной церкви, и все это веками бурлило под гнетом преследования, под угрозой жестокой расправы, — это ли не доказательство самоопределения, постоянно совершаемого вы бора,формирования сознательной личности?