Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

России, была ее украшением. Мне кажется, истоки событий (в час тности, и 1917 года) не в своих пройдохах и не в пришлых истуканах; все они что то вроде ос, кусающихся и таскающих русский мед. А историю, такую, какая есть, создает таинственная и малопостижи мая, слава Богу, ритмика народной жизни.

—Хочу вернуться к «Борису Годунову». Там ведь много чего у Пушкина припрятано. Совсем недавно мне вдруг от= крылось: государство разрушается еще и тогда, когда власть чувствует за собой вину и не в силах оправдаться перед наро= дом! В России такая ситуация повторяется из века в век. Это можно назвать «синдромом убиенного царевича»: у вла= сти — «мальчики кровавые в глазах», у народа — перманен= тное сомнение и недоверие… Вслух никто ничего не говорит, правды, вероятно, никто никогда не узнает, а сомнение жи= вет. Оно=то и разрушает страну. Особенно такую, как Рос= сия, которая всегда крепилась только совестью, собиралась в единый кулак только ради правого дела… Не может, не дол= жно быть в России власти, которая под подозрением у наро= да! С такой властью Россия не выживет.

—Простите, вы все это всерьез? Или чтобы меня разгово рить? Давний фокус: обсуждать жизнь в терминах театра. Зако ны аквариума предъявлять океану… Вся жизнь — правда, а не балаган. Каждый знает ту правду, которой он стоит и которую выдержит. Какая реальная власть в России чуяла вину перед на родом? Царь Горох? Петр? Дедушки Ленин — Сталин? Троц кий? Ельцин? Можно ли себе представить бестолкового преда теля Горбачева с «мальчиками кровавыми в глазах»?..

—Очень даже можно. Для этого, как и по отношению к дню сегодняшнему, хватит и небогатого воображения.

—…Гайдара — с «синдромом» поумиравших с его помощью миллионов жителей России? Какова же силища народная, со храняющая Русь при всех этих иродах!

…Наш перелом 1990 х годов, конечно, имеет много причин. Скажу о двух. Главная: русским скучно стало жить в 70 е годы прошлого столетия, потому что жизнь наступила слишком пред сказуемая, размеренная, чего русская душа долго не выносит, начинает томиться. Вторая причина: нарастающее преобладание русских в верхах власти и особенно в культуре. Ответом на вре менное торжество «детей ХХ съезда» стала сокрушительная

волна народных творцов. Напомню хотя бы некоторых: А. Фатьянов, Н. Рубцов, В. Шукшин, А. Вампилов, В. Белов, Д. Андреев, В. Солоухин, Н. Тряпкин, С. Орлов, В. Шаламов,

В.Астафьев, В. Распутин, Ф. Сухов, А. Яшин…

—Замечу осторожно, что чуть не все они фактически тоже «дети ХХ съезда», как и многие другие, вами не назван= ные. Имена прекрасные, но мне кого=то в этом ряду недоста= ет: например, благороднейшего и очень русского Игоря Дедко= ва, который до конца дней не шутя числил себя питомцем ХХ съезда, и это нисколько не умаляет его человеческого и граж= данского подвига, не говоря уже о таланте. Но я понимаю, «дети» у вас тоже в кавычках, своего рода иносказание…

—Конечно. «Наш» ино тернационал, перепуганный возмож ностью русской власти в русской стране, в очередной раз продал Россию, позвав Запад на помощь и обещая расплатиться за воз врат своего влияния. Это и назвали «перестройкой»: круши Русь! Спокойствие кончилось. Русские повеселели. Наша жизнь вош ла в новый этап. Мы, облученные своей матерью сырой землей, медленные, неторопливые, накапливаем новые силы. И накопим. И все у нас получится. Для этого и необходим Лермонтов — бог русского здоровья, здоровой русской культуры. Пушкин не ви новат, Гоголь не виноват, Достоевский не виноват, — но ведь из их слов устроены все эти страшные ловушки! От них идет инте рес к вздернутому, вздыбленному, надломленному, ко всему не здоровому! Надоела культура больных, убогих, а особенно «куль тура» ненавидящих нас. Я, здоровый русский мужик, не хочу иметь с этим ничего общего.

—Эта дорога в общем=то опасная...

—Почему же? Петь болезнь не опасно, а здоровье — опасно?

—Потому что, если идти по ней до конца, можно прий= ти к фашизму.

—А по другой — к смерти. И ведь посмотрите, всех пугают: русские могут прийти… А американский фашизм уже убивает по всему свету! И что то швыдкие не возмущаются. Не оттого ли, что это им на руку? А мы, русские, выбираем жизнь. И не будем извиняться ни перед кем за желание жить. Надо будет, и повоюем... и, думаю, не хуже отцов и дедов.

—В целом народе все более уравновешенно, что ли. В нем есть и здоровье, и болезни. В нем много слабых. И это не все=

гда худшие. Эти слабые едва ли согласятся добровольно при= нести себя в жертву утопическому процветанию сильных, среди которых, мы=то с вами знаем, немало подонков. Смысл и назначение цивилизации (в частности, христианской) в том и состоят, чтобы защитить слабого, единицу, лич= ность…

—Да ведь русская цивилизация так и живет — русские сохра нили и даже нарастили все народы на своей территории. Грузия, например, пришла в Россию в 1801 году с населением в несколько сот тысяч человек, а в 1985 году в ней жило более 5,2 миллиона граждан! Какая еще «империя» может похвалиться таким опытом?

—…Особенно важно это в нынешней России, где преиму= щества сильных почти ничем не ограничены. А когда народу спускается сверху идеология силы, он становится опасен.

—Вы имеете в виду наших либеральных «коммерсантов в пыльных шлемах»?..

—В том числе. Хотя либерализм «приватизирован» ими не по праву, это высокое слово питало в XIX веке ту самую «виноватую» русскую интеллигенцию…

—Какие же они сильные? Чубайс в отчаянии требует от сво их: больше наглости! Значит, других средств не осталось. Так что они просто нанятые и несчастные. И плохо кончат. Другое дело, что людям вместо «идеологии силы» сверху спустили, извините, шиш без масла. Посмотрите, как нынче вымирает народ: сегодня миллион, завтра миллион… Зато никакого фашизма — вот праз дник то! Я не хочу никому неприятностей, но я хочу жить. Пи сать стихи, петь песни, гулять с друзьями, ловить рыбу, любить женщину. У моего сына уже дочь растет. Не внучка, именно дочь моего сына: она меня называет Сашей. Я хочу, чтобы и она жила, чтобы у нее были дети…

—Вы не верите во всечеловеческое братство, о котором говорил Достоевский? В то, что мы легко впитываем и объе= диняем в себе другие культуры, что «старые чужие камни» Запада нам едва ли не дороже, чем самому Западу?..

—Ну что вы! Не совсем же я темный. Две войны на нашей территории в прошлом веке, изуверская революция, в которой по грабили нас милые страны Запада, и не менее изуверская «пере стройка», в ходе которой мы так «легко впитали» новое ограбление страны… Германские и американские бомбы на Сербию, ангелы

цивилизации в Ираке — это и есть реальное всечеловеческое брат ство. По моему, никакой особой веры оно и не требует.

—Предчувствуете новую войну?

—Да теперь уж не только я. Кажется, и в верхах забеспоко ились. Я то об этом давно заговорил — ой, что поднималось!.. Вероятность войны нарастает. Но большая разница, потерять ли на ней, положим, 50 миллионов, или ограничиться 50 тысячами. Сейчас повторяется ситуация, какая уже не раз была — при Александре I, Николае II, Сталине: мы заманиваем врага своей мнимой слабостью. Но на самом то деле мы не слабые! Замани вают политики и «деятели культуры», ино теллигенция, а вое вать будут Ивановы, Макаровы, Васины! И мы на тех полити ков и деятелей совсем не похожи. Немцы перед войной издавали

усебя миллионными тиражами Зощенко — тешились, с каким говном им придется воевать. А встретили моего деда, моих отца и мать, вашего отца... А литература — что ж? Литература про воцирует... Ну, не вся, конечно. А вот эта, всечеловечески брат ски могильная. «Чонкнутая».

—Литература, конечно, провоцирует, но скорее уж само= отречением. Согласитесь, есть у России такое свойство — самоотречение и самоотрицание.

—Думаете, есть? Или нам его литераторы подкинули?

—А они=то откуда взяли? Все ведь наши люди.

—Ой ой ой! Насыпали гаек в грибной суп… Лежат гайки и думают: мы тоже грибной суп, мы тоже все грибы.

—Да и ваша книга о Лермонтове построена на самоотре= чении. Это своего рода культурный бунт, возможный толь= ко в России. Какой британец, даже если он по уши влюблен в Байрона, станет отрекаться от Шекспира? (У того ведь тоже: Макбет, Лир, Гамлет — все не шибко сильные да здо= ровые…) Чуть не вся русская культура замешена на бунте, в этом ее существо и отличительная особенность. Потому что нормальная, самодостаточная, сосредоточенная на сво= их внутренних задачах культура в стране таких противоре= чий, при столь бедственной жизни людей не имеет права на существование, — это было бы бесстыдством с ее стороны. И вы в этом смысле типичный продолжатель совестливой традиции русской интеллигенции: сначала думать о народе, а потом о творческих делах.

—Спасибо, Сергей Ананьевич! Мне очень дорого, что я

ввашем понимании стою таких сильных слов. Но на моем внут реннем языке это — влюбленность в жизнь и самозабвение. Мог бы согласиться и на бунтаря, но что то там с логикой не сходится. Бунт — вещь редкая, явное отклонение от правил, а если бунт потоком — это уже что то совсем другое? Новый тип движения, совсем в другом направлении? Что же оста нется на главной, будничной дороге развития русской культу ры? Поэтому я не бунтарь, а нормальный человек. Уж про стите мне, что вместо традиции Пушкина смотреть на жизнь из литературы во мне, как и во множестве других людей, со зрел взгляд противоположный: из жизни на литературу. Куль туру России создает весь народ — вот наш закон. Это мы и стремились доказать нашей «Антологией русского лиризма». Кольцов, Трефолев, Никитин и другие народные творцы уже

вXIX веке были сигналом, что народу необходим кто то еще, кроме, страшно сказать, Пушкина, Гоголя, Боратынского… Это не бунт. Это русская природа, не торопясь, ищет своего полного воплощения. И ХХ век стал триумфом народной куль туры России, дав сначала Н. Клюева, С. Есенина, П. Васи льева, С. Клычкова (имена то какие!) и других. В военные годы возникли тысячи народных певцов и поэтов, их духовная мощь оказалась вполне сравнима с залпами «катюш». О фа тьяновской плеяде уже говорилось… Поэтому — что мне «думать о народе»? Я его молекула.

Декабрь 2004 г.

«СОВЕСТЬ — ЧУВСТВО РЕВОЛЮЦИОННОЕ»

Беседа с писателем Михаилом Кураевым

—Михаил Николаевич, вы один из немногих современ= ных писателей, кого с полным правом можно назвать исто= рическим. Достаточно вспомнить хотя бы «Путешествие из Ленинграда в Санкт=Петербург» — книгу с непростой судьбой, даже в «либеральные» ельцинские дни казавшуюся многим слишком крамольной, к журнальной публикации ко= торой я приложил руку. Что для вас русская история? На= сколько она поучительна, какую роль может сыграть в ос= мыслении современности?

—У моего друга, сибирского писателя Р. С. есть повесть о том, как в наши дни в сибирском селе обосновался рачитель ный, трудолюбивый, непьющий хозяин, как он устроил свой дом

ибыт самым лучшим образом, а односельчане взяли и его про цветающую усадьбу сожгли. «Вот как развратили коммунисты мужика, вот до чего советская власть довела людей…» Не брез гует писатель и грубым словом, чтобы заклеймить коммунистов

исоветскую власть. Я его спросил как то: а ты рассказ Н. Лес кова «Язвительный» читал? Нет, говорит, не читал. А ты, го ворю, прочитай. Сюжет слово в слово твой: рачительный хозя ин, не только себе, но и мужикам жизнь сытую и удобную устроил, а они его чуть не убили, а заведенные им промыслы сожгли. Где были коммунисты в 1868 году, какая такая советс кая власть тогда мужиков развратила? И ведь историю то Лес ков рассказал подлинную, не присочиненную ради «прогрессив ной» идейки. А «Новую дачу» Чехова, дальше спрашиваю, помнишь? Запамятовал, говорит. Там, говорю, сюжет по сути тоже очень похож, только выводы автор делает не митинговые. Вот о чем предлагает задуматься Антон Павлович: «Когда одни сыты, умны и добры, а другие голодны, глупы и злы, то всякое благо ведет только к раздору, увеличивающему неравенство людей»…

Как видим, жизненные исторические коллизии повторяют ся. Нас учат, просят задуматься, а мы не хотим или не умеем.

Повторяются они и в литературе, и в журнальной жизни. Вот еще цитата. О чем говорили наши журналы в минувшие

два года? «Они говорили о ближайших и любимейших предме тах: они говорили о себе, они хвалили в журналах собственные свои сочинения; они решительно были заняты только собою, на все другое они обращали какое то холодное, бесстрастное вни мание».

—Недавно я чуть не слово в слово писал такое про «Но= вый мир»!

—Ну да, только здесь речь совсем не о сегодняшних лите ратурных делах. Сказаны эти слова Николаем Васильевичем Гоголем в пушкинском журнале «Современник» в 1836 году. В 1834 году журнальные авторитеты приравнивали с трудом раз личимого сегодня Кукольника к Гете. А в 1974 году уже другие журнальные авторитеты приравнивали писателя В. Кожевни кова к «богатырям из плеяды Ильи Муромца».

Или возьмите такую тему, как упадок литературы. Если сле дить за нашей текущей критикой, литература все время была в упадке! Об этом говорит, например, известный «Взгляд на рус скую литературу 1842 года», когда, казалось бы, столько всего уже предъявлено…

—Пушкина уже нет, а Достоевский с Толстым еще не пришли.

—Но есть «Герой нашего времени», первый том «Мертвых душ», осталась проза Пушкина! То есть уже существуют три основных направления, по которым продолжит развиваться оте чественная проза: эпическое, психологическое и фантастичес кое. Все предъявлено! С этой высоты, как с Валдайской воз вышенности, во все стороны текут наши великие реки… А ощущение, что упадок.

Я не перестаю удивляться, когда наталкиваюсь на истори ческие рифмы. Когда об одном и том же говорится в разное время совершенно различными людьми.

—Кураев, как известно, не только исторический писа= тель; это еще писатель фантасмагорический и самый что ни на есть петербургский. (Думаю, смею судить об этом, пото= му что отдал этому чудному городу десять лучших лет жиз= ни.) Я, впрочем, не расставляю названные свойства по важ= ности, ибо неизвестно еще, что из чего вытекает. Это=то и хотелось бы уяснить. Фантасмагория, например, — она от= носится к сегодняшним ощущениям, принадлежит одному

лишь петербургскому бытованию, или ее корни гораздо глуб= же и шире? Понятно, что это прежде всего свойство писа= тельской личности, угол зрения, и все=таки: какую роль в вашем пристрастии к фантасмагориям играет российская история?

— В отличие от вас, Сергей Ананьевич, я с фантасмагори ческим писателем Кураевым даже и не знаком. И пристрастия у меня к фантасмагориям, как мне кажется, нет. Величайший выдумщик Э. Т. А. Гофман в своем полном загадок «Песча ном человеке» сказал: «…нет ничего более удивительного и безумного, чем сама действительная жизнь…». Свою повесть «Капитан Дикштейн» я назвал в подзаголовке «фантастичес ким повествованием» лишь для того, чтобы сказать, подчерк нуть: наша реальная история фантастична! В повести нет ниче го выдуманного, я даже сохранил по возможности подлинные имена персонажей, а единственного выдуманного мной второ степенного героя — приятеля Дикштейна Шамиля — встре тил через 12 лет после выхода повести! В Гатчине во время мо его выступления перед читателями в библиотеке имени Куприна поднимается весьма пожилой человек и спрашивает: откуда вы меня знаете? Извините, говорю, не могу вспомнить, едва ли мы знакомы. Как же не знакомы, отвечает, я — Шамиль, вы обо мне писали! И вполне убедительно доказал, что он именно та кой Шамиль, каким я своего героя выдумал. Сочините ка та кое — получится натяжка. Но нет более изобретательного со чинителя — не боящегося ни чудес, ни пошлости, ни повторений, ни даже литературщины, — чем сама жизнь.

Для меня вся жизнь — это вживание в историю. Изучение и вживание. Чем больше соприкасаешься с историей, тем оче виднее, что почти все, что в ней происходило, касается тебя са мым непосредственным образом. Дело в том, что человеческий опыт не так разнообразен, как кажется, и повторяющихся сю жетов, повторяющихся коллизий на разных исторических ру бежах — огромное количество. Вот простейший пример того, что я называю историческими рифмами. Каин убил Авеля. Этеокл убил Полиника. Ромул убил Рема. Святополк Окаян ный всех превзошел, убил аж трех своих братьев, из коих поми нают по преимуществу только Бориса и Глеба. Разные народы, разные культуры, эпохи — и рифмующиеся сюжеты. Думаю,

что мое, быть может, обостренное чувство единства истории родилось как протест на непрестанные попытки рвать нашу оте чественную историю на куски. И началось это, увы, прямо с Владимира. Не он ли повелел воздвигнуть на своем великокня жеском дворе идолище Перуна — волос серебряный, ус золо той? Он. Простоял этот Перун не долго. Кто велел его валить, тащить, в Волохов кидать, от берегов отталкивать? Снова Вла димир, впоследствии Святой. Забыты все его языческие под виги. В том числе и кровавые. Кончилась Русь языческая, на чалась Русь христианская. Язычество забыть! Искоренить! Выжигать! Ну и что? Да его и по сей день не выжгли. Вот эта подсечная историческая традиция — «рубить и выжигать» — накладывает на тех, кто считает такую методу порочной, осо бые обязательства и ответственность. Мы ли не знаем, как за ново писалась история после Петра Великого, затмившего всех «не великих», в том числе и действительно великого государя Ивана III, да и своего отца, Алексея Михайловича, — един ственного царя, не нумерованного, как я полагаю, за редкост ную для хозяев престола человечность. Потом писалась исто рия «под Екатерину», оболгавшую своего мужа. В оправдание нового цареубийства наследникам Павла I пришлось и его из рядно оболгать. Дальше, как говорится, можно не продолжать. Только в советское время история переписывалась и переписы валась, перечеркивалось прошлое и начинались «новые эры» чуть ли не с каждой сменой верховных правителей.

История разорвана не только в исторических трудах, но и в нашем сознании, вот что печально.

Казалось бы, сейчас, когда пала цензура, когда открыты многие документы, мы получили, наконец, возможность чест ного разговора о нашей истории. Но вышло иначе. Такого под лого вранья, какое мы слышим об истории сегодня, невозможно

ивообразить! У любимого мной М. Е. Салтыкова Щедрина есть фраза: «Принесли газету — словно дурак вошел в ком нату». Сегодняшняя газета заставляет меня об этом вспом нить. Вслушайтесь: «Всякая идея для России — вещь опас ная. Была одна идея, большевистская: грабь награбленное. До чего довели прекрасную страну, известно»… Всего три фра зы, и одна другой лживей! Пишет, между прочим, известный

имногими уважаемый писатель (имени называть не буду). Как

можно так говорить о своей стране? Как можно сводить почти вековую ее историю к единственному лозунгу? Разве ты не зна ешь, что только в первую пятилетку было построено 1500 фаб рик? Что в 1952 году, через семь лет после страшной, разори тельной, тяжкой войны — в одном единственном году! — в России было открыто 1200 библиотек? Городских, районных, детских… Это тоже «грабь награбленное»? Это тоже «всякая идея для России — вещь опасная»? Ликвидация безграмотно сти, приобщение к культуре — опасные идеи? Какой барский, я бы даже сказал — рабовладельческий взгляд на свой народ! Получается, эти холопы не достойны ни образования, ни куль туры…

—Заметьте: люди, которые вот уже полтора десятка лет внушают нам подобные вещи, сами являются оголте= лыми идеологами. «Деидеологизация» для них — удобная ширма для протаскивания наиболее одиозных, бесчеловеч= ных идеек!

—Конечно, и прежде всего это идейка оправдания нынеш них грабителей. Только сегодня грабят уже не награбленное, а то, что построено трудом, полито потом и кровью миллионов. Этого наш писатель, который числится в порядочных, не видит…

—Последние месяцы вы работали над сценарием много= серийного телевизионного романа, повествующего об эпохе реформ Александра II. Ведь те времена, если вдуматься, стоят очень близко к нынешним…

—Время реформ и краха реформ! Тут нет нужды натяги вать какие то параллели, потому что есть прямые связи. Чрез вычайно убедительные.

—Взять гласность. Достоевский где=то в дневнике за= метил: почему в России стало случаться столько всяких неприятностей? Да потому=де, что раньше о них не писа= ли, нельзя было!

—Да, и сегодня это мнение рады повторять. У меня есть сце на, где министр внутренних дел Маков вызывает представителей столичной печати — это и Суворин, и Салтыков Щедрин, и Се мевский, цвет отечественной журналистики — и устраивает им выволочку, как какой нибудь секретарь обкома по идеологии! По чему, мол, вы говорите только об отрицательном, зачем ссорите власть и население?.. Я слышал такое и в 1970 х, и в 1980 х. Во