Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

хайлович Карамзин (любимейший мой писатель наравне с Ва силием Осиповичем Ключевским). Не все задают себе этот вопрос, поэтому позволю напомнить. Христос сказал апостолу Петру, что и трижды не прокричит петух, как любимый ученик трижды отречется от Учителя. Петр не поверил, дальше все помнят. Но именно Петру доверил Спаситель основать христи анскую церковь: «На камне сем …». Стало быть, петух над собором должен постоянно напоминать о человеческой слабос ти и о неисчерпаемой милости небес, о посрамленной гордыне, о подвиге искупления слабости, об очень многом. И если бы хозяева Кремля, и в старые и в новые времена, проходя мимо вполне назидательных символов, замедляли шаг, а то и оста навливались бы на минутку другую в несуетном раздумье, — может быть, это прибавляло бы им ума и милосердия.

А то, что в центре новой столицы воздвигнута первокласс ная для своего времени крепость, которая никого никогда не за щищала и не произвела за триста лет ни единого боевого выст рела, — разве не иронический штрих, роднящий обе столицы? А то, что построенная для защиты от внешних врагов крепость стала тюрьмой?.. По какой иронии первый из царствовавших Романовых спасался в Ипатьевском монастыре, а последние Романовы были убиты в доме Ипатьева?..

Впрочем, таких штрихов немало и во всемирной истории, не только в нашей. И здесь самое время вспомнить о том, что мно гоумный Гегель называл «иронией истории», — говоря, конеч но, не о занимательных совпадениях, но скорее о человеческой слепоте, имея в виду коллизии, в том числе и исторические, когда результат получается противоположным ожидаемому. Об этом же у нас говорили и Хомяков, и Герцен, об этом же говорит Солженицын, глядя в сегодняшний день. Кстати, если бы наши революционеры (а впрочем, и контрреволюционеры) с довери ем отнеслись к словам Энгельса — они, может быть, не были бы так беспечны на крутых поворотах. Энгельс почти полтора ста лет назад предупреждал о том, что люди, «хвалившиеся тем, что сделали революцию, всегда убеждались на другой день, что они не знали, что делали, что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они делали». Вот и контрреволюция по чему то не осчастливила народ. Хорошо бы помнить об этом политическим петрушкам и селифанам, погоняющим неведомо

куда российскую Птицу Тройку, да и чичиковым, с удобством развалившимся в подрессоренной коляске. А то потом опять будут искать, кто виноват.

Для меня писательский материал не делится на историчес кий и современный. То и другое преподносят мне моя жизнь, мой личный опыт. В основе моего подхода лежит искреннее убеждение, что жизнь умней меня. Что она — независимо от того, участвовал я в ней или нет — состоялась как некая реаль ность. В том и другом случае я не ставлю задачей преподнести эту жизнь читателю в качестве комментария или иллюстрации к моим «глубоким размышлениям». Моя цель — обращаюсь ли я к истории или к современности, — попытаться найти в жизни ее смысл. Она не бывает бессодержательной и всегда говорит нам что то важное. Докопаться до этого важного, не упустить его, не задавить своими соображениями — вот в чем задача. Дождаться, когда сама материя подскажет, о чем я пишу. Не я сочинитель, придумавший идею и втискивающий ее в ка кой то сюжет; жизнь сочиняет историю, и эта история сама объясняет мне, что я пишу.

—Когда вы говорите, что жизнь умнее вас, — нет ли тут некоторого лукавства, «смирения паче гордости», пус= кай и невольного? Я могу понять, как из гоголевской иронии вырос Гоголь=проповедник. Комизм и пошлость жизни, столь остро воспринимаемые, заставляют человека искать пути их преодоления, обращаться к божественному разуму. Но как, смеясь над жизнью (а ваш смех кажется мне типологи= чески близким к гоголевскому), в то же самое время ее пре= возносить, — это для меня загадка.

—Слово «смеясь» в данном случае не слишком подходит. Ирония — санитарный кордон, создаваемый автором между собой и этой жутью. Чтобы не оказаться к ней слишком близ ко, не попасть под ее власть. Чтобы сохранить в себе только человеку присущую способность отстраняться посредством улыбки…

—Но ведь «эта жуть» и есть жизнь! Которая, по ва= шим словам, умнее вас!

—Конечно, умнее. Потому что я из нее извлекаю ее соб ственные сущности, а не предписываю ей, какой она должна быть!

Сейчас я работаю над большой вещью, которая в каком то виде существовала еще два года назад, и ее уже тогда, навер ное, можно было напечатать. Но меня это не устраивало, по тому что тогда я не ответил себе на вопрос: зачем это надо? И только теперь, как мне кажется, начинаю это понимать. По лучается, что я пишу историю мещанского реванша. Что бы ни говорили о социалистической революции, она в основе сво ей была антимещанской. Теперь мещанин берет реванш. И это было предсказано! Владимир Маяковский, «Клоп». Вот уж действительно образец исторического предсказания! (Точно так же, кстати, в «Бане» им была предсказана наша бюрокра тическая катастрофа. Он предупреждал, что бюрократы со жрут революцию. Так и вышло, сожрали.) Кто такой «новый русский»? Мое, для меня, я — центр! Всем отомщу за то, что из меня хотели сделать общественное животное! Живу для своего удовольствия, а все остальное — ваши проблемы… Клоп. Только теперь я это увидел и понимаю, что не зря я не торопился. Я начинал не с «программы», но писал историю реальных людей, и эта история мне наконец объяснила, что происходит.

—Идеологи нового времени, думаю, не отрекутся от та= кого ярлыка. Более того, с гордостью скажут, что мещан= ство, преследуемое советской властью, — это синоним жиз= ненности!

—И вспомнят, что Александр Сергеевич Пушкин тоже с гор достью называл себя мещанином… Нет, жизненность бывает раз ная. Жить за счет другого, обирая и топча этого другого, — это жизнь эгоиста, звереныша. Давайте подумаем, можно ли ее на зывать жизнью. Сегодняшний метод обработки умов — словес ная эквилибристика, игра терминами, попытки выхолостить со держание. Это и есть их идеология!

Существует болезнь, называемая каталепсией: абсолютное подавление воли, когда с человеком можно делать что угодно, придавать ему любую позу. Судя по моим наблюдениям, сегод ня чуть не все население России (я уже боюсь произносить слово «народ») пребывает в состоянии каталепсии. Кому то это от крывает такое широкое поле деятельности! «Ему покажешь медный грош, и делай с ним, что хошь». Вот с нами и делают «что хошь».

В этой связи мое отношение к политике можно охарактери зовать как брезгливый нейтралитет. Моих там нет!

Адля того, чтобы оправдать продолжающееся копчение неба,

язанимаюсь просветительством. Ведь именно с этого начина ется всякое революционное движение. С понимания, что такое хорошо и что такое плохо, почему это черное, а это — белое…

— Вам скажут: снова русской кровушки хотите!

— Так не доводите! Не доводите до кровушки. Именно это, между прочим, настойчиво повторял Александр II московско му дворянству, убеждая его в неизбежности реформ.

История не подчиняется законам нравственности. Увы, это так. Но значит ли это, что к истории неприложимы законы нрав ственности? А здесь все зависит уже от нас: кого мы выбираем себе в учителя и единомышленники. Карамзин о братоубий стве, совершенном помянутым Святополком, сказал: злодейство, не извиняемое и дикостью нравов своего времени. Читателям исторической литературы, воспитанным на Карамзине и Клю чевском, известно, что история ровно настолько безнравствен на, насколько безнравственны исторические деятели, — не боль ше и не меньше. История, в конечном счете, — это сумма человеческих поступков.

Июнь 2005 г.

ЛИТЕРАТУРА, ЗА КОТОРУЮ НЕ СТЫДНО

Беседа с издателем Геннадием Сапроновым

Вдруг появился «Издатель Сапронов». Не торговая мар= ка — человек! Живет в Иркутске, а книжки то и дело мель= кают в Москве, да не мелькают — вспыхивают подобно ко= метам: то это удивительная по глубине и сердечной муке переписка двух известных писателей, о существовании кото= рой никто и не подозревал, то нечто невиданное и неслыхан= ное по теплоте и какой=то вселенской «домашности», то под= линное произведение полиграфического искусства… А часто все вместе. Собственно, никаких таких базарных сенсаций. Но ведь нынче совесть, ум, вкус — уже сенсация, и какая! Человек=легенда: будто бы зарабатывает скучным бизнесом, а выручку вкладывает в издание качественных книг. Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Валентин Курбатов, Лев Аннинский… Переписка. Статьи. Не самый прибыльный на= бор, скажете? Зато литература. Не будь Сапронова, кто бы разложил перед нами ряд великолепных книжек и доходчиво показал, что большая русская литература, столькими уже заглазно похороненная, даже не думала умирать?..

Так что, конечно, не «вдруг».

—Геннадий Константинович, вы не просто издаете книги, но часто сами составляете и редактируете их. Что для вас при выборе авторов является главным: ваша внут= ренняя творческая задача — интерес к данному материа= лу? Или репутация и личность писателя, его общеприз= нанный вес в литературе? Или, наконец, идейная позиция по принципу «свой—чужой»? Вероисповедание, политичес= кие взгляды…

—Конечно, на первом месте — литературный источник и мой интерес к нему.

—То есть интересное вы возьмете и у человека с сомни= тельной репутацией?

—Это — нет. Я могу не соглашаться с позицией автора, но если она достойнo, грамотно и аргументированно отстаивается, буду ее уважать. А вот оголтелые взгляды…

—Понятно. А идеологических, религиозных предубежде= ний у вас тоже нет?

—Нет. Первое — литературный источник. Потом — зна комство с автором, чтобы мы с ним все таки совпали. У меня есть опыт, когда сам текст был мне интересен, но радости от об щения с автором не оставалось — только споры, раздражение, разочарование… Книга выходила, имела читательский спрос, а радости не было. Так что за рукописью для меня важнейшим яв ляется личность самого автора, наше духовное с ним взаимопро никновение, иногда просто наслаждение от совместной работы. Что из этого получится, нужно ли это кому то — дело десятое. Может, я безумец, но я и правда об этом не думаю. Конечно, стараюсь, чтобы получилось…

—Значит, творческая задача от личного общения для вас неотделима?

—Абсолютно! Тут цепная реакция, одно за другим… Как

вжизни. Вдруг встречаешь человека, который раздвигает твои горизонты, вводит тебя в круг своих интересов, новых людей, поражает оригинальностью взглядов, убежденностью. Или, на пример, заинтересовался какой то проблемой и выходишь че рез нее к другой, третьей… Так и здесь. Я издаю книги не ради интереса к самому процессу и не для того только, чтобы зарабатывать на этом занятии деньги. Тогда бы вопрос о твор честве вообще передо мной не стоял. Я просто бегал бы по Москве, искал «модных» авторов, выуживал «продаваемые» рукописи, ловил конъюнктуру, одним словом. Мне это неин тересно.

—По образованию вы…

—Журналист. Окончил Иркутский госуниверситет. Возглав лял молодежную газету, был собкором «Комсомольской прав ды» сначала в Иркутской области, затем в Монголии… В свое время меня звали «на этаж», как тогда называли редакцию «Ком сомолки», — членом редколлегии, редактором отдела. Предла гали московскую прописку. Но я не могу жить в Москве. Через неделю мне здесь уже душно, она меня расщепляет. Сколько вре мени здесь порой уходит на пустую беготню, никчемные хлопо ты, вечную борьбу с чем то или с кем то. К нынешней «Комсо молке» я отношения не имею и не хочу о ней говорить. Люди выбрали этот путь, не имеющий ничего общего ни с историей, ни

с традициями газеты, — и ради Бога. Многие, с кем я работал, оттуда ушли и сохранили профессиональное достоинство.

Когда же появилась идея издательской работы — для меня не было вопроса, что издавать. Естественно, Виктора Петрови ча Астафьева! К тому времени мы уже несколько лет были с ним знакомы и даже дружны. Но я пришел к нему не с просьбой о перепечатке старых вещей, как обычно поступали издатели, а с идеей. Сейчас ведь такой подход: просто издать Астафьева, Рас путина или кого то еще. А я пришел с проектом. Тогда он только что закончил «Чертову яму» — первую часть романа «Прокля ты и убиты». Я предложил издать «Чертову яму», собрав вокруг все, что он написал ранее о войне. В таком виде Астафьев тогда еще не издавался. Мы вместе придумали название: «Проза вой ны». Он сказал: «Это же много будет!». Пускай, ответил я, сде лаем два тома. Так и получилось. Познакомился с бессменным, еще со времен молодогвардейских книжек, редактором Виктора Петровича — Агнессой Федоровной Гремицкой. Сидели в ее московской квартире, составляли, печатали. Кстати, Гремицкая проработала с Астафьевым четверть века, если не больше. Даже знаменитое 15 томное собрание сочинений вела она…

—Вы к этому изданию имели какое=то отношение?

—Нет. Поначалу на президентский грант, выделенный Вик тору Петровичу, набросились москвичи, зарубежные издатели…

—Кто=то на этом неплохо заработал?

—Не знаю, но денег было достаточно, чтобы издать 15 томов. Предлагали даже отпечатать в Финляндии. Там была гарантия хо рошей печати, бумаги… Но Виктор Петрович сказал: «Нет! Я хочу, чтобы и в Сибири, в нашем городе тоже работали типографии, тру дились полиграфисты, редакторы и корректоры… Зарабатывали и учились издавать книги». Конечно, он рисковал. Даже с реальными деньгами можно было не получить желаемого результата. Но у нас справились. Хотя, как говорят, на последних томах директор типог рафии уже выдыхался, был соблазн использовать бумагу подешев ле, переплет попроще, но — выстояли… Выпустил это Красноярс кий полиграфическо издательский комбинат «Офсет». Виктор Петрович к каждому тому писал комментарий и вступление, забро сив на год всякую другую работу. Очень гордился этими книгами.

Именно у Астафьева где то в конце 1980 х годов я встретился

ис Валентином Яковлевичем Курбатовым. Просто представились

друг другу, попили на кухне чаю… Кто знал, что через много лет Курбатов станет моим автором, соиздателем, другом, что у нас будет множество совместных проектов!

—По частоте появления в ваших изданиях это имя, по= жалуй, лидирует. От кого исходила инициатива совместной работы с Курбатовым — от него или от вас?

—Валентин Яковлевич просто не способен предлагать соб ственную персону. В силу природной скромности, интеллигент ности, может быть, самоедства — в хорошем смысле…

Естественно, я к тому времени знал прекрасную книгу Кур батова «Миг и вечность» об Астафьеве, читал его статьи, много численные литературные предисловия и послесловия к книгам за мечательных художников слова. Уже тогда мы незримо приближались друг к другу. А в 1999 году мы с Виктором Пет ровичем задумали книгу «Вернитесь живыми» с повестями фрон товиков (туда вошли повести Виктора Астафьева, Евгения Но сова, Василя Быкова, Вячеслава Кондратьева, Виктора Некрасова, иркутского прозаика Дмитрия Сергеева), и я обра тился к Валентину Яковлевичу с просьбой о предисловии. Он справился с этим блестяще! Показал нам с Виктором Петрови чем, что мы, сами того не ведая, через литературные тексты про следили всю историю Великой Отечественной войны, от первого

еедня до последнего. Это была первая творческая работа с Кур батовым.

Потом Виктор Петрович доверил мне выпустить книгу «Про летный гусь», написанную всего за год жизни. Так получилось, что она стала последней его прижизненной книгой, он успел ее увидеть и прижать к груди… Но именно эта последняя работа во многом и надорвала его — и физически, и психологически. Он сам мне в этом признался незадолго до своего ухода. В 77 лет за несколько месяцев написать полдюжины проникновенных, мощных расска зов хрустальной чистоты! Там же появились наконец то воспоми нания о Рубцове. Астафьева и до этого многие просили, даже уко ряли: что ж вы, жили, дружили с Николаем, хоронили его и отпевали, — отчего не напишете? А он отвечал: не могу. Видимо, что то мешало, необъяснимое самому себе. И вот весной в 2000 году заехал к нему, он выходит ко мне, светясь от радости: «Пишу о Рубцове! Весело пишу, просторно…». Все это (рассказы, две новые тетради «затесей», воспоминания о Рубцове) сложилось в

книгу за один год. И Валентин Яковлевич с удовольствием напи сал к этой книге послесловие. Книга потом пережила три издания.

Когда Виктора Петровича не стало, я с разрешения Марьи Семеновны заглянул в ее архивные закрома, где был всегда пол нейший порядок: тут письма читателей, тут черновики, тут фото архив, а тут переписка с писателями, друзьями… Среди них две самые толстые папки – письма Курбатова. Опять таки с позволе ния Марьи Семеновны я прочел несколько курбатовских писем — мне это показалось безумно интересным. Они четверть века дру жили. Виктор Петрович как то сказал мне: «Приедет Валя Кур батов, пару недель поживет у меня в Овсянке во флигельке, наго воримся, надышимся друг другом, даже помолчим вот рядом — и мне на год этого кислорода хватает!». Затем, уже в Пскове, я про читал несколько писем Астафьева к Курбатову и окончательно уверился, что эта переписка обязательно должна стать общим ли тературным достоянием. Тогда же предложил Валентину Яковле вичу ее издать. Он поначалу был в большом сомнении, скорее даже против. Мы понимали с ним, что это будет, может быть, первая книга об Астафьеве, которая пишется, по словам самого Валенти на Яковлевича, «уже перед глазами самого же бессмертия». Что Валентин Яковлевич подставляется — прошло еще просто кро хотно мало времени, отдаляющего нас от кончины Виктора Пет ровича. Должно, наверное, отойти как минимум поколение, когда

вдело вступит история и когда все можно и ничего не страшно…

—Он в разных смыслах подставлялся. Дистанция между ними там тоже видна…

—И дистанция видна, и ответственность на себя брал огром ную, и тем не менее решился и дал мне согласие на составление переписки. Уже соединив несколько писем, я увидел, что это — роман. Роман жизни близких по духу и мироощущению людей. И этот в общем то условный для эпистолярия жанр сам диктовал мне, что и как включать в книгу. Сокращения были минимальны. Все таки о некоторых вещах в письмах пишется не для того, чтобы ког да то кто то, кроме адресата, читал об этом. Так вот и вышла в свет книга «Крест бесконечный», выдержала два издания.

Потом была книга «Твердь и посох» (переписка Астафьева и критика Александра Макарова), недавно вышла книга переписки В. Курбатова и А. Борщаговского «Уходящие острова». Сегод ня работаю над большим эпистолярным наследием Астафьева.

После выхода книги «Крест бесконечный» многие люди, дру жившие и общавшиеся с Виктором Петровичем, прислали мне его письма к ним. Астафьев никогда не вел дневника. Видимо, обстоятельства не требовали, да и память его по природе своей была удивительно крепка до последнего дня. Но он весьма доб росовестно относился к ответам на многочисленные письма, при ходившие к нему. Я сам был свидетелем того, как он откладывал на день другой все свои литературные дела и садился за ответы на письма. Это фактически и был его дневник, который он по листочку чуть ли не ежедневно рассылал по всей России. И се годня долгом своим считаю собрать как можно больше этих пи сем и издать их именно как дневник его жизни.

—А как возник замечательный «Подорожник»? Это были встречные идеи?

—Я видел у Курбатова оригинал «Подорожника», запис ную книжку с автографами разных людей, даже сам как то отме тился в ней. Он ее постоянно возил с собой. Когда мы закончили «Крест бесконечный», предложил Валентину Яковлевичу: давай те оттолкнемся от каждого автографа — пусть это будет эссе, воспоминание, случай, очерк, как хотите, но это интересно! В ответ опять: кому это надо, да зачем… Но — убедил, сделали. Этой работой я доволен, как, может быть, ни одной другой.

—Эта книга, конечно, оформительский шедевр.

—Не случайно она получила диплом на конкурсе «Искусство книги» — куда я ее, между прочим, не посылал. Говорят, ее принес

вжюри кто то из благодарных наших читателей. Она вообще мимо торговли «проехала» — разошлась вся по заказам организаций. Тираж был полторы тысячи, хотя надо было как минимум две с половиной. Но не жалею — сейчас есть возможность ее переиз дать, значительно дополнив. На ярмарке Non fiction эту книжку покупали уже потому, что выпустить ее из рук было просто невоз можно… Любую книгу, которая рождается как факт литератур ный, хочется сделать еще и фактом полиграфическим. Мне неин тересно подглядывать из за плеча, что идет по конвейеру в других издательствах. Хочется найти что то новое, сделать будущее из дание непохожим на другие. Большинство моих книг оформлены одним художником — Сергеем Элояном. Но я работаю с еще одним превосходным иркутским книжным графиком, Владими ром Дейкуном. Он, к примеру, оформлял книгу «Созвучие» и