Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

Историософский размах Аннинского не есть уход от реальнос ти, трусость перед выбором, пресловутое «кружение рассудка вок руг самого себя». Он никогда не выбирает из разных точек зрения «правильную», потому что пытается углядеть за всеми ними цель ную картину жизни — одну реальность. И еще потому, что зна ет: правд много, одной на всех не хватит. «На просторах умножа ющегося человечества могут оказаться вполне культурные люди, которые ничего не будут знать ни о наших ценностях, ни о нашей многострадальности. Потому что у них будут свои ценности и свои страдания». Традиционная для русской мысли антиномичность вся кий раз приобретает у Аннинского остросовременный нравствен ный счет: «Почему люди, созданные для подвига и добра, несут с собой зло, глупость и обман? Чем честнее человек, тем страшнее то, что он делает, — что за жуть?»

Здесь не модная когда то «амбивалентность», не «все позво лено», — здесь другое, прямо противоположное. «Когда по ста рому Арбату гуляет полуголая красотка, накинувшая на роскош ные плечи продаваемый мундир с боевыми наградами, — …это даже не рынок, это нравственное мародерство».

Он и опасен для многих именно тем, что ответствен. В пору всеобщего глумления, когда даже синие чулки от филологии за говорили на потеху публике бесстыдным языком рекламы, — Аннинский, самый публичный мыслитель, остается серьезным. Эту серьезность звериным нюхом учуяли две шоу дунечки, прямые наследницы релятивизма 1970 х и поборницы либе ральных мифов, однажды с пристрастием пытавшие Аннинс кого на ТВ в своей «Школе злословия» и, исчерпав аргумен ты, возопившие: все равно теперь наше время, кончился век литературы!..

Ан нет. Аннинский то, живое олицетворение, — вот он. При нес вам за ту беседу престижную премию и скромно отошел в сто ронку: насыщайтесь! У него есть дела поважнее. Например, рас сказывать о том, как в мире ваших новых мифов умирают настоящие поэты. Загляните в небольшое эссе «В омуте лунном и черном», посвященное трагической судьбе Сергея Золотусского, — за пос ледние годы, после ухода Игоря Дедкова, в критике не появлялось ничего пронзительнее…

«Идеально организованного мира не получится». В устах Дед кова подобное заключение представить было невозможно. Но без

Аннинского, может быть, и Дедков был бы другим, восприни мался бы сегодня с меньшей верой?

Аннинский — великий провокатор. Он постоянно вызывает читателя на спор, но его не переспоришь. Даже не пытайтесь. И не потому, что задавит эрудицией (он вообще не способен «да вить», среди нынешних литераторов едва ли найдется человек менее агрессивный и более доброжелательный к противникам), но потому, что мысль его, при всей кажущейся парадоксально сти, всегда основана на прочнейшем фундаменте: знаниях и опы те. А этим двум китам, каковые в совокупности и дают взыску емую всеми правду, Лев Аннинский никогда не изменял.

ВОЛШЕБНЫЙ КРУГ

Материалы к одной биографии

1 Два образа не покидают человека до самой могилы: первая

любовь и первый учитель.

Я окончил элитную школу, располагавшуюся в престижном районе на западе Москвы. Сейчас такие слова и произносить то гадко, хочется как то от них отстраниться, хотя бы закавычить. Тогда, 35 лет назад, они несли несколько другой смысл. У исто ков нашего совсем еще юного в ту пору заведения стоял академик А.Н. Колмогоров. Отбирали туда на жесткой, многоступенча той конкурсной основе старшеклассников со всей России, в том числе из самых дальних и глухих мест, и критерий был один: исключительные способности к физике и математике. Колмого ров сам читал лекции; помню его в белой рубашке с протертыми воротничком и манжетами, выписывающим на доске и картаво комментирующим загадочные формулы, — от формул тех в го лове уже ни следа, а образ свеж, как будто это было вчера; по мню общие с ним лыжные прогулки всем классом по кунцевским рощам, его рассказы по вечерам в читальном зале — о музыке, живописи, архитектурных шедеврах Европы… Вместе с ним пре подавали его сподвижники и ученики, профессора и аспиранты из МГУ, физтеха и других лучших вузов страны. В эти то вузы и лежала у питомцев школы дорога. Заведение было настолько престижным, что перед выпуском к нам хаживали серьезные люди в голубых погонах с большими звездами — заманивали одарен ных математиков в Высшую школу имени Дзержинского, в че кистскую элиту…

Туда шли не многие. Каждый выбирал свой путь, иной раз далекий от накатанного.

Дело в том, что физматшкола при МГУ хорошо учила не одним математике с физикой. Об этом можно догадаться уже по характе ру ее основателя (у Колмогорова были блестящие труды на стыке математики с лингвистикой, поэтикой, музыкой, психологией…). Это была прежде всего школа свободомыслия. Еще, пожалуй, — демократии (не нынешней, настоящей). Ведь демократия в под

линном смысле означает готовность к жизни без внешних барье ров — классовых, кастовых, корпоративных или каких то еще. Ученики запросто спорили с академиком, а молодых учителей на зывали по имени. Историю одно время преподавал скандально известный бард Юлий Ким (прикиньте эпоху: 1968 год, события в Чехословакии, охота за инакомыслящими, первое «возвращение» Сталина и т.д. и т.п.). А литературу вел у нас человек, ради кото рого я и начал свой рассказ.

2 Юрий Викторович Подлипчук школьных учебников не при

знавал. Учились мы по конспектам его вдохновенных лекций, которые торопливо записывали неумелой рукой (все таки — не студенты, девятый класс). Еще считалось важным знать тек сты, то есть собственно литературу (при этом Достоевский, на пример, требовался почти весь, вплоть до «Братьев Карамазо вых»). На контрольном сочинении могла возникнуть такая тема: «Ваши чувства при чтении Евангелия», — а когда смельчаки пытались возразить, что такого чтения не было и быть не мог ло, потому как Библия в стране под строжайшим запретом, учи тель невозмутимо отсылал их к соответствующим цитатам в «Преступлении и наказании». «Но этого же мало!» — «Раз ве?..» Сейчас уже не вспомнить всего, что он говорил и как объяснял, какие имена попутно всплывали. Его эрудиция и на читанность были феноменальны. С моим тогдашним багажом (могу судить только о себе) я, скорей всего, воспринимал лишь сотую, меньше — тысячную долю сказанного! (Читал в дет стве много, запоем, но без разбора и ничего не классифицируя.) После его лекций бегали записываться в Ленинку, чтобы в оче редь прочесть единственный, наверное, доступный в ту пору экземпляр «Парижских тайн» Эжена Сю — истертые и по желтевшие томики разруганного когда то Белинским авантюр ного сочинения, выпущенные чуть ли еще не при жизни вели кого критика. Роман Булгакова «Мастер и Маргарита», в то время только только напечатанный, учитель сам читал нам вслух после занятий. Пропущенная цензурой вещь сразу попала в число полузапретных. Смешно об этом вспоминать, но кто то из коллег преподавателей на наших глазах настоятельно отго

варивал Юрия Викторовича от публичного чтения. «Пуганая ворона куста боится!» — был ответ…

А то вдруг на уроке, посвященном Николаю Алексеевичу Некрасову (не забыли? Такая скука! Для меня то, впрочем, не скука, мне мама с младенчества пела песни на стихи Некрасо ва, но ведь принято считать именно так!), да еще самой «скуч ной» его поэме «Кому на Руси жить хорошо», прочтет с выра жением:

Затерты две три литеры, Из слова благородного Такая вышла дрянь!

(это картинка из описания разоренной барской усадьбы), — и как бы невзначай спросит: «А знаете, какое там было слово?». Все, конечно, вскидывают головы, сонливость как рукой снима ет. Натешившись любопытством и бесплодными потугами, обро нит: «Погребен». На лету не схватывали — дети все таки! Кто то старательно записывал слово на бумажке, «затирал» тут или там, постепенно и смутно доходило…

Что поделаешь! Россия — страна снизу доверху филологи ческая. И в песне, и в плаче, и в анекдоте. Без языковой фанта зии в ней делать нечего.

Что еще осталось в памяти? Слова, обращенные к одному из учеников, взявшемуся кругом оправдывать беспутного Митю Карамазова: «У тебя есть сестра? Вот если твою сестру…». Смех в классе. Все. Это не мое отточие — Юрия Викторовича. И дру гие слова, обращенные ко всем: «Среди вас пока нет подлецов. Они появятся позже». Суждения его о жизни, в отличие от лите ратурных, казались мне резкими, субъективными и не всегда вер ными. С детским максимализмом думалось, что я уже знаю боль ше учителя: подлецы — да вот же они, можно пальцем ткнуть!

Слушать его голос — это был отдельный труд души и наслаж дение. Но настоящим праздником становились встречи в актовом зале, обычно накануне выходного, когда Юрий Викторович выхо дил на сцену и допоздна читал стихи. За минувшее с той поры время я слышал немало профессиональных чтецов, в том числе из вестных и титулованных, но по силе воздействия никого не постав лю даже близко. До сих пор не могу постичь, в чем была магия

этого сухощавого близорукого человека в сильных очках линзах. Он был добр и серьезен, ироничен и строг, силен и снисходите лен. Что читал? Разное, например — всеми забытого, ни в какой программе не числившегося Василия Курочкина:

Я нашел, друзья, нашел, Кто виновник бестолковый Наших бедствий, наших зол: Виноват во всем гербовый, Двуязыкий, двухголовый, Всероссийский наш орел!

Да кто ж вложил учителю в те годы «жало мудрыя змеи», какой провидческий опыт позволил ему заглянуть через десяти летия, какой нечеловеческой интуицией питались модуляции про никновенного голоса и лукавый блеск глаз из под очков? Знать не знали мы этого Курочкина с его архаичным орлом, а вот — ложился на сердце смешливым ритмом, до сих пор не отнять. (И нынче пришелся впору.) А еще ближе ложился, еще острее ра нил души отлученных от родного дома подростков безысходно печальный Есенин:

И уже говорю я не маме, А в чужой и хохочущий сброд:

«Ничего! Я споткнулся о камень, Это к завтраму все заживет!»

Когда я вспоминаю лучшие — по современному, «звезд ные» — минуты своей жизни, первой на ум приходит такая картина: высокие окна школьного зала на четвертом этаже распахнуты в московскую ночь, вдали за деревьями мерцают одинокие огни, весенний ветерок наносит свежесть, Юрий Викторович со сцены читает Есенина, я гляжу на сидящую впереди меня прекрасную девочку, которая вся обратилась в слух и, конечно, не подозревает о моем существовании, и по щекам моим ручьем текут горячие слезы.

Так хорошо, что быть выше и счастливее, кажется, просто не возможно.

3 Да, была и девочка. Но как часто случается в этом возрасте,

она так и осталась для меня далекой недоступной принцессой (или, как я называл ее про себя, «герцогиней» — черное бархатистое платье с широким белоснежным кружевным воротником на пле чах, пышные волосы, породистая осанка, открытое лицо с живы ми глазами и высоким ясным лбом…), а я для нее — неузнан ным и почти не замеченным обожателем. Она казалась мне существом из иного, совершенного мира, куда мне едва ли когда нибудь откроется дверь. У нее все должно было быть особен ным, не как у всех (даже и в нашем отборном кругу): родители, воспитание, образ жизни, будущий избранник… И я ее словно бы отпускал добровольно в эти вышние пределы, заранее числя себя недостойным (о, несчастное самоуничижение!). Мое чув ство к ней было бесплотным, я просто наслаждался издали ее красотой и прочил ей невероятную, блистательную долю.

По окончании школы мы расстались тихо и незаметно, но я никогда ее не забывал. Ей посвящал первые литературные опы ты. Ее именем назвал свою дочь. Ее «портрет» — репродукцию с картины неведомого мне старинного живописца, изобразивше го ужасно похожего на нее лицом и глазами сорванца, — таскал за собой по жизни…

Здесь остановлюсь. Все таки это не история любви — ее надо писать отдельно. Существенно лишь то, что все тридцать пять лет я не имел о ней никаких известий. Как, впрочем, и о загадочном Подлипчуке, так ярко и судьбоносно мелькнувшем в моей жизни.

4 Мы встретились минувшей осенью. Я впервые пришел на со

брание выпускников ФМШ и приложил усилия, чтобы ее ра зыскать. Дело представлялось поначалу очень трудным. Она, конечно, сменила фамилию, вполне могла жить в другом городе, даже в другой стране (считают ведь, что все наши лучшие теперь на Западе), или оказаться директором засекреченного институ та, или миллиардершей… Не говоря уже о самом плохом. И вообще, «возобновлять» через столько лет никогда не бывшее «знакомство» — это по меньшей мере странно. И чревато боль шими разочарованиями.

Но все же я решился. То ли случай помог, то ли возраст подошел такой, когда кажется уже нестрашным сказать: «Знаете? Ведь я вас всю жизнь любил!». (На самом деле — страшно, еще как страшно!)

Нет, не стала она ни миллиардершей, ни директором, ни (напри мер) высокопоставленной супругой. Даже не сменила фамилию, ос тавила девичью, хотя и вырастила двоих детей. И почерк остался прежний, девичий. (На выпускном бале мы все обменивались авто графами; я расхрабрился в предчувствии разлуки, подошел к ней… Та роспись и теперь перед глазами.) В минувшие годы переживала те же тяготы, что и большинство, да и теперь… Известно ведь, чего мы, русские, никогда не ждем от праведных трудов. Но все это не имело никакого значения. Чудо в том, что она явилась предо мной такой, какой была все годы в мечтах — эталоном красоты, ума и достоинства. Словно не было изнурительного костоломного лихоле тья, превращавшего и сильных людей в щепки и тряпье, да и самого биологического бега времени как будто не существовало.

Мало помалу разговорились — о давних общих знакомых, об учителях, прежде всего Колмогорове, и я вспомнил про Юрия Вик торовича. Называл это имя с трепетом: боялся натолкнуться на рав нодушие, забывчивость, недоумение. Признался ей, как в течение жизни признавался многим: этот волшебник научил меня вчитываться в книги и слышать стихи. До него я был слеп и глух. Отчего так недолго, всего на год, задержался он в школе и в нашей жизни — уж не посадили ли его тогда за вольнодумство или, может, выслали Москвы?..

—Он вернулся к себе в Хабаровск. Разве вы не знали?.. У него даже не было московской прописки. Он жил вместе с нами в интернате.

Вот как. Значит, Чехословакия оккупирована, идет зачист ка в «Новом мире», Солженицына вот вот лишат граждан ства… — а в престижном учебном заведении, куда наведыва ются полковники с голубыми погонами, живет где то под самой крышей, читает детям стихи и проповедует крамольные мысли чудаковатый мудрец без прописки. Такое и сегодня, когда люди ко всему привыкли и чуть не со всем смирились, трудно вообра зить. Такое возможно было лишь в тогдашней напряженно ис кавшей правды Москве.

—Кем же он все таки был? Педагогом, артистом, поэтом, просто романтиком бродягой? Какой волной прибило его к нам?

Она не знала. По ее сведениям, Юрия Викторовича уже нет в живых, но в издательстве «Наука» недавно вышла его книга. Все бывшие ученики приобрели это издание, и у нее как раз есть лишний экземпляр — для меня…

Круг замкнулся.

5 Солидный том большого формата с фрагментами древнерусской

летописи на обложке и названием: «”Слово о полку Игореве”. Научный перевод и комментарий». Попадись мне эта книга на прилавке — ни за что бы не догадался сопоставить имя автора с далеким, едва тлеющим под пеплом памяти образом учителя, даже рефлекс бы не сработал. И, при всем уважении к филологии, вряд ли отважился бы взяться по своей воле за освоение столь специ ального труда. Для таких книг, при нашей лености и суетливом рас сеянии, требуется много сил и времени, целая жизнь впереди…

«Автор “Слова” обращается к самой широкой аудитории — к соотечественникам, в которых он видит единомышленников и друзей, “братiе” (зват. пад.). Это необычно, ибо хотя обра= щение “братiе” в древнерусской литературе XI — XIII вв. и было общеупотребительным, но к монахам, или духовной пастве, или к родным по крови, или соратникам по оружию…

Авторское обращение к аудитории способствует созданию атмосферы доверительности. “Братiе” — это товарищи и друзья.

Даже для автора “Задонщины” это была “новация”. Об= ращаясь к аудитории, он сначала нерешительно поставит “братия и друзи” в один ряд: “Снидемся, братия и друзи, и сынове русскии…”. Но далее уже увереннее: “Лутче бо нам есть, братие, начати повљдати…”.

Первые переводчики не придали значения необычности об= ращения и перевели слово “братiе” интимным “братцы”: “Приятно нам, братцы, начать…”.

Когда в переводах Д. С. Лихачева, Н. К. Гудзия, А. К. Юго= ва и др. дается: “Не пристало ли бы нам братья…” — это уже факт перевода слова “братiе”, так как современное “бра= тья” не эквивалентно древнерусскому “братiе”.

К утверждению, что слово “братiе” понятно современно= му читателю, нужно отнестись с некоторой долей скепти= цизма. Словарь русского языка С. И. Ожегова дает основное значение слова “братия” — “монашеская община монасты= ря” — с пометой: “устаревшее”. Второе значение дано как разговорное, шутливое: “актерская братия”, “наша братия”. Ср. у В. Даля: “братия” ж. р., собир. — “братство, товари= щество, община, общество, соглас, кружок, круг, сословие”.

Когда в поэтическом переводе мы читаем: “Не пора ли нам, братия…” (Н. Заболоцкий), то адрес обращения для совре= менного читателя остается неуточненным.

Очень удачно в ранних переводах: “Начнем же, о други, об Игоре повесть…” (перевод в журнале ”Галатея”, 1829, № 20, без указания имени автора).

”Не славно ли, други, воспеть…” (А. Вельтман) ”Или начать нам, друзья…” (Мих. Делярю) ”Начнем, други…” (Д. Минаев)…

И. И. Срезневский считал, что слово ”братия” в “Слове” следует переводить как “товарищи”, но слово “товарищи” имеет ныне несколько иные логический и эмоциональный от= тенки. А. С. Пушкин колебался: как должно быть — “бра= тия” или “друзья”? Иными словами, переводить слово “братiе” или не переводить? Но если переводить, то, по мыс= ли А. С. Пушкина, словом “друзья”».

Да, это был он. Никто другой не сумел бы рассказать о сугу бо академических дискуссиях вокруг перевода древнейшего па мятника так, как будто речь тут о твоей сегодняшней судьбе.

И сакраментальное, на все случаи жизни: «Объяснить сущ= ность происходящего — это значит уточнить лексику».

6 «Юрий Викторович — коренной хабаровчанин. Семьи его

родителей перебрались на Дальний Восток с Украины еще в XIX веке. Но в 1937 году отец, работавший в управлении железной дороги, был репрессирован. Семью лишили квартиры и выслали из Хабаровска. Пришлось начинать жизнь с нуля в маленьком