Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

всю жизнь наблюдал эту одну звезду, пусть и более далекую, чем видно не вооруженному колодцем глазу?! Я ее уже усвоил».

Это он читал нам в классе, не признаваясь. И хотя я догады вался, что это написано им, мой отзыв был по детски жестоким. Беда не в том, что лирический герой рассказа или даже сам автор не верит в Бога, говорил я (сегодня это, на мой взгляд, менее чем когда либо беда, скорее уж достоинство). Беда в том, что Бог не водит рукой художника, и та далекая звезда, которую герой «уже усвоил», мне просто не видна.

Чтобы стало понятнее, приведу отрывок из своего письма к Битову после прочтения (тогда же, в конце 1970 х) его «Пуш кинского дома»:

«...Благородной графике недоступна живописная фактура, гус тая магия лесного омута или пресловутые «тайны звезд»; невозмо жен в ней насыщенный пейзаж экзистенция Набокова, нет много цветного выхода к Богу (хотя бы в том доступном виде, в каком делали это немецкие романтики, снимая свой «выход» романтичес кой иронией). В ней минимум импрессионизма и жесткая матери альность средств (именно средств, а не изображаемого предмета, т.е. можно, в принципе, изобразить и Бога, но это будет в лучшем случае иллюстрация для Библии). Как быть со всем этим, как сам автор чувствует себя в такой стилевой системе, когда осуществляет неизбежную (для него) сверхцель — иррациональный выход за пре делы? Или человек богатый не заглядывается на «чужое» и обхо дится тем, что имеет? Или стиль уже содержит и потребности, так что внестилевых художественных задач у автора и быть не может?.. Наложенное извне противоречие между графической точностью прозы и порывами иррационального сознания принадлежит скорее области моих собственных отношений с прозой и автора вполне мог ло не задевать. Но все таки: не намечается ли здесь оригинальный выход, что то вроде графических “фантазий в манере Калло”?»

Грубо говоря, я с дурацким эгоизмом молодости хотел, чтобы мой учитель стоял вровень с Достоевским или хотя бы Набоко вым. И, при всей очарованности собственно битовской прозой, не упускал случая об этом желании ему напомнить.

Теперь, с изумлением вчитываясь в его строки или который раз просматривая, например, снятый Эфросом по замечательной киноповести Битова «Заповедник» фильм «В четверг и больше никогда», я понимаю, что был кругом неправ. Просто Битов ото

бражал свое время — наивное, насквозь фальшивое и такое тро гательное! — и делал это блестяще, со всеми богатством красок и динамизмом, к каким располагала эпоха. Может быть, адек ватнее, чем кто либо другой из современников. Во всяком слу чае, совестливее многих.

По первому образованию я был моряком, и Андрей Георгие вич одно время пытался свести меня (к сожалению, неудачно) с жившим в Ленинграде морским писателем Виктором Конецким. Из тех времен запомнился рассказ Битова, как он с Конецким познакомился: оба оказались на каком то приеме, завершившем ся фуршетом, и когда толпа гостей ринулась в банкетный зал и облепила стол, работая локтями и сметая бутерброды с икрой, у дверей в замешательстве остались — они двое.

Не знаю, достаточны ли подобные истории для характеристики самого Битова. С меня довольно того, что они навсегда врезались в сознание, по ним хотелось строить свою жизнь, не ища иных оправданий или объяснений. Ведь на этой почве сама собой выра стала в те внешне убогие, но полные внутреннего напряжения и смысла годы длинная цепочка умозаключений и целостная этика: свобода и целеполагание, отношение к успеху, карьере, социуму, официозу, насилию, к «руководящей и направляющей»…

Было и другое. Осознание огромности ноши, которую он дер жал на своих плечах. Почти органическое переживание родства по крови, общей посвященности — не по части быта «современных патрициев», конечно, но в отношении, простите за пафос, судьбы России. Чувство неразрывной связанности, сплетенности духов ной жизни в единую ткань и понимание, что если такая опора, как Битов, сломается — вся ткань провиснет и поползет по швам.

Вот почему я твердо знал, что все написанное им, как бы оно ни написалось, равно как и вырвавшиеся у него однажды в тяж кую минуту слова о том, что русский писатель в любых обстоя тельствах должен делить судьбу народа, — это не поза.

Со временем у нас «под Битовым» сложилось крепкое сту денческое братство, не распавшееся до сих пор, несмотря на разде ляющие нас расстояния. Витя Калашников — литератор с фанта стическим кругозором, всю жизнь проработавший в Краснодаре крановщиком; Володя Харьковский — иронический философ из районного городка на Урале; два три студента из смежных семи наров, среди которых не могу не назвать безвременно ушедшего из

жизни Николая Мантрова, даровитейшего драматурга из Белго рода, получившего в свое время от Битова доброе напутствие, до конца дней не расстававшегося с профессией совхозного зоотехни ка... Все люди зрелые, обремененные семейными заботами, поко лотившиеся; я был, пожалуй, самым молодым... Но о друзьях —

вдругой раз, слишком многое придется рассказывать. Здесь сто ит отметить лишь одну знаковую деталь: кого именно выбрал пи сатель, носивший клеймо «эстета» и «сноба», себе в ученики. (Пи сатели «попроще», уж известно, вначале пристраивают племянников да внучек разных ближних и нужных людей.)

Когда после издания на Западе сборника «Метрополь» перед Битовым закрылись двери не только всех редакций, но и Лите ратурного института (ректор Пименов нагло врал студентам, будто «Андрей Егорович решил заняться творчеством»), наш семинар

вполном составе, с подписанным всеми приветственным адре сом, вышел ясным осенним днем для встречи с учителем на Твер ской бульвар. Не ахти какие храбрецы, шли с опаской, смешно озираясь… И все таки это была маленькая демонстрация проте ста, а более того — дань уважения человеку, заместить которого

внаших душах не мог уже никто.

3 Говорят о постмодернизме: что он и откуда, не чисто ли голов

ное образование. Ну, ничего головного в искусстве создать нельзя. Просто время от времени (так было, например, во времена элли низма, барокко, романтизма) у людей возникает потребность иронически переосмыслить прежнюю культуру. В особенности если культура эта, а лучше сказать, вся выстроенная ею закосне лая система убивает вновь нарождающуюся жизнь, лучших ее представителей, соль земли.

После вынужденного ухода Битова из Литинститута я не пре рывал с ним отношений — напротив, внутренне еще больше при вязался к нему. Знал о его трудностях, усугубленных, как это часто совпадает, чередой личных бед. («Такие вещи… никак не могли входить в систему “организованной травли” — я все= таки не либерал нового толка, чтобы все вокруг подчеркивало мое существование», — из его письма.) Одно время с наивной жертвенностью фантазировал: вот завершу диссертацию по гирос

копам, стану доцентом и смогу от своей синекуры немного отсте гивать ему на жизнь — только бы он писал! Все вышло иначе: сам я попал (к тому времени уже родилась дочь) в положение отчаян ное, годами скитался по стране без жилья и работы. После избало вавшего меня вдохновенного роскошества Публички мечталось обрести хоть краешек стола в какой нибудь полуподвальной ком мунальной кухне, где можно было бы по ночам изливать на бумаге намолотые тяжелыми дневными жерновами мысли, — а и краеш ка не было. Разлука с семьей, промерзшие провинциальные вокза лы, койки в общежитиях или дешевых гостиницах, черные копееч ные заработки… Странно, как только вынес все это. И уже не я Битову, а он мне старался помочь, подбадривал словом, перед кем то за меня хлопотал. Изредка переписывались, еще реже получа лось свидеться; но по тем пунктирным следам я отчетливо пред ставляю себе внутренний путь художника, обреченного миром на заклание. Для пишущего, который не пишет (когда не дают пи сать), жизнь трудна вдвойне, — это из его сочувственной обмол вки, где, конечно, и о себе. А вот еще из письма: «Со всеми Ваши= ми оценками обстоятельств и невозможностей согласен. Но сдаться нельзя именно тогда и только тогда, когда не сдавать= ся — уже бессмысленно. В том и весь смысл».

…Когда сегодня я слышу рекламу: «Приятно сравнивать прият ные моменты. “Эльф” — моторное масло, которое заводит», — то, не глядя на телеэкран (не знаю, что при этом показывают), сразу почему то вспоминаю битовский рассказ той поры «Вкус», вышед ший в «Литературной Грузии» — единственном журнале, где его осмеливались печатать. Есть там эпизод: герой, жизнь которого, вопреки душевным усилиям, идет вразнос, проводит хмельную ночь с навязавшейся ему барышней Светочкой, а утром надо ехать на чьи то похороны, не заводится старая машина, он проверяет аккумуля тор, лижет электролит — и кислый вкус напоминает ему… Нет, прежде он еще прощается с покойницей, целует ее лоб, и вот тогда то его окончательно заполоняет странный вкус, и он, «почти взвыв и зажмурившись», понимает, что это — вкус Светочки… там.

Такое приятное сравнение приятных моментов. Постмодернизм наяву.

Потому что жизнь, вопреки заклинаниям «либералов нового тол ка», другой не стала. У нее всегда один и тот же вкус. И художник, как четверть века или, допустим, полтораста (пятьсот, две тысячи)

лет назад, по прежнему в этом мире крайний и первым из живущих обречен этот всякий раз новый и все тот же вкус распробывать.

Михаил Кураев в книге «Путешествие из Ленинграда в Санкт Петербург», написанной в середине 1990 х, между прочим за мечает:

«Когда человек говорит, что “противнее коммунизма — только антикоммунизм”, грех подозревать его в защите коммунистической практики. Приведенные слова неназванного “умного человека” взя ты из публикации интервью с Андреем Битовым в недавних “Аргу ментах и фактах”. Там же есть и слова самого Битова, дающие воз можность увидеть минувшее десятилетие его глазами: “Хотите — верьте, хотите — нет, но я еще в 1985 м сказал, что боюсь, как бы все это не оказалось просто новым способом воровать — взамен изношенной системы. Примерно так и вышло”.

Добавить, как говорится, нечего».

То, что самобытный и самодостаточный русский прозаик при оценке современной реальности вдруг испытал потребность све риться с Битовым, — для меня очень многозначительный знак. Нынче время звериного одиночества, но люди, слава Богу, иног да еще перекликаются.

Спорят еще, кто «русский», а кто «не русский» писатель. При чем больше других горячатся те, кто за словом «русский» (а иног да и за самими русскими) вообще не признают права на существо вание. Очень уж им хочется напоследок приобщиться к славе великой литературы. Привыкли ничего не упускать. Для меня здесь вопроса нет: кому есть что сказать русским языком и у кого это получается на бумаге внятно и пронзительно — тот и русский пи сатель; да такой и сам знает, кто он, потому что живет будто ску пой рыцарь, днем и ночью перебирает в своей голове несметные сокровища родных слов и образов, жадно и с усилием приоткры вая их постороннему глазу; а про другого, будь он из Вологды или Одессы, и судить незачем — так и так не писатель, даже если и жует какую нибудь «национальную по форме» жвачку.

Позволю себе привести целиком одно письмо Битова, которое проливает некоторый свет на эту проблему, — давнее, когда он еще руководил нашим семинаром, из времени моих полета и надежд.

«27.2.79. Дорогой Сергей!

Прочитал Вашу повесть единым духом; сожалею, что не сделал этого раньше. Правда, моей тут вины на треть. На

две трети и впрямь объективных обстоятельств. Я не счи= таю, что люди, написавшие хорошо, и люди, написавшие кое= как, ждут одинаково: слишком по=разному оплачен текст. Вы написали замечательную вещь, и я сожалею, что заста= вил Вас ждать. Хотя мой ответ, наверно, уже мало что ре= шит в Вашей судьбе.

По=видимому, у Вас впереди и третья часть романа. Я вспоминаю путешествие по реке, и мне кажется, что может получиться превосходный роман. А если отсчитывать от того, с чем Вы пришли, Вы продвигаетесь со скоростью на= стоящего таланта, основным признаком которого (особенно в русской литературе) я всегда считал развитие.

Это мой ответ на Ваш настойчивый вопрос, стоит ли продолжать. В том, что Вы пишете, видна сильная, само= стоятельная личность, и я мог еще сомневаться, не есть ли достоинства Вашей прозы в большей степени отблеск лич= ности, чем таланта. Теперь уже так не кажется. Может, какое другое поприще еще более Вам по плечу, не знаю. Но и с этим — в порядке. Гарантий же в нем нет, по определению.

Мне кажется, что Вы очень национальный, русский. А их сейчас очень не хватает, особенно среди тех, кто стал в пос= леднее время постыдно кичиться кровью, патриотично при= общаясь к общему разбою. Надо полагать, что тем, кто еще чувствует страну (“Мы живем, под собою не чуя страны...”)

— не ту, которая была, не ту, которая будет, а ту, которая есть и может быть, — необходимо отстоять это чувство. Гарантии, кроме веры, и тут нет. Зато есть что и чем пи= сать, было бы кому.

Мне Вас незачем напутствовать — я не начальник и не классик. Когда Вы спрашивали, мне кажется Вы уже знали ответ. Думаю, Вы не можете не дописать этот роман и не начать следующий.

С уважением А. Битов».

Приведенного в письме стиха Мандельштама я тогда не знал. (Легко сказать: «Не мог знать», — но удержусь от соблазна. Не знал и многого другого, что «витало», слетало у Битова с уст, — например, из Бродского: «За рубашкой в комод поле зешь, и день потерян…». Это в ответ на мою очередную жало

бу, что плохая жизнь своими бессмысленными вторжениями без конца срывает работу: пойдешь, например, за справкой в кон тору, отстоишь в очереди — и целого дня как не бывало, а на завтра изволь заново собирать мысли над рукописью, как пос ле тяжелого гриппа…) И контекста, конечно, не расслышал. Вернее, недослышал, потому что «русская» тема хотя и не ста ла еще площадной, но как то уже себя заявляла… Письмо то из 1979 года. Кто помнит, тот помнит, а другому и не объяс нишь. Лучше еще раз перечитать.

«Патриотично приобщаясь к общему разбою», — разве не про сегодняшние времена сказано?

У всякого есть своя ахиллесова пята. Мыслитель такого уров ня, как Битов, неизбежно выпадает из «соборности». При этом художник, да еще столь щепетильный, не может не соотносить свое творчество с выработанными в веках нормами народной жизни, с преобладающими в народе вкусами... Я всегда чувство вал в Битове эти пограничные терзания, доходившие до сомне ний в правильности выбранного пути, до острой потребности в поддержке. Но на стороне Битова чуть не вся русская классика. У нас ведь что ни классик — то еретик…

Можете судить, как ревниво я наблюдал за публичным по ведением Битова все минувшие годы, в которые с моей сту денческой поры едва ли был хоть один промежуток легче и однозначнее. И счастлив, что ни разу за все время в нем не обманулся.

* * *

Битов — человек сверхчуткий, сверхточный и в этом смысле к вахлачеству безжалостный.

Забавные эпизоды из позднейших лет.

В конце 1980 х нечаянно сталкиваемся у дверей «Нового мира».

—Чем сейчас занимаешься?

—Начал деньги зарабатывать! — отвечаю с легкомыслен ной гордостью (какие уж там деньги…).

—Поздно начинать. — С досадой.

Как то рассказываю ему, что перешел на работу в журнал «Родина».

— «Родина»?.. Подозрительное название. Оказался, как всегда, прав.

Решаюсь позвонить ему с утра в день его рождения (говорить с ним по телефону для меня тоже мука: голос подводит!). Он меланхолично грустен (как, наверное, всегда в этот день), в бе седе преобладают эсхатологические нотки. Приглашает вечером на свое выступление в сад «Эрмитаж».

Говорим о чем то еще. А под конец у меня само собой выры вается:

— Я обязательно буду там! Порадовал! Все там будем…

Как началось, так и идет. Но — кто заметит, кто про себя усмехнется над такими вещами, кроме Битова?

Там, в саду «Эрмитаж», он читал в тот раз под звуки джаза черновики Пушкина: к «Медному всаднику», «Из Пиндемон ти» (о правах), «Памятнику», еще что то. «Точно владея пау зой», — как отметил один из поздравителей. С грустью огляды вал не слишком заполненный летний театр:

—Пришли Те Кто Пришли… (Нарочитая цитата из ве ликолепного Саши Соколова — еще одна перекличка через десятилетия.)

И другая реплика осталась в памяти — так, проходной пустя чок в ответ на чью то шутку по поводу недавнего прошлого:

—Присвоить звание Героя. Язык выдает…

Еще одно довольно таки сильное недавнее впечатление. С экрана телевизора (в качестве гостя передачи «Апокриф») Би тов перечисляет книги, авторам которых по писательски завидо вал: «Привычное дело» Василия Белова, «Хранитель древнос тей» Юрия Домбровского, «Москва—Петушки» Венедикта Ерофеева… Кто сегодня отважится на подобное признание, ос мелится выстроить такой ряд? Впрочем, тут едва ли уместен разговор о храбрости, которая всегда в отпор или в укор кому то. Тут — «иная, лучшая свобода».

* * *

Все мы люди, но некоторые как бы и не вполне люди. Причем указать на этот счет единый критерий проблематично.

Я по прежнему живу ожиданием. Бывает, появлюсь в каком нибудь многолюдном собрании, заранее тоскуя и брюзжа про себя, изнывая от скуки и пошлости, и вдруг почудится издали голос Битова или его фигура померещится в толпе… И я оживаю. Все

разом преображается. Собрание уже кажется полным высокого значения и смысла, а я сам себе — счастливейшим из смертных. Без него, где бы ни находился, все будто на отшибе, с ним — будто в центре жизни.

Это не то чтобы от полной дикости моей. Смею думать, что я за свои более чем полвека уже многое и многих успел узнать, много где бывал, да и сам, как однажды обмолвился Битов, «из семьи». Но как то не довелось встретить человека более… Не знаю, как назвать. Притягательного? Гармоничного? Совершенного?.. Когда в 1970 х я находил в нем метафизическую опору жизни, в этом было мало расчета и эгоизма. Тем меньше его сейчас.

Всем нам, от людей рожденным, случается бывать по разно му глупыми и неприличными, но даже самые неприличные и глу пые из нас откуда то знают, что такое ум и достоинство. То есть даром получают право судить об этих материях, и судить, как ни удивительно, истинно. И пользуясь этим правом живущего, хочу напоследок сказать: никого умнее и приличнее Андрея Битова я в своей жизни не встречал.

«Это ваши проблемы!» — отрежет мне кто нибудь. Да уж благодарение Богу, любезный, — не твои!

Невозможно позаимствовать дар. Невозможно скопировать голос Битова, который тревожит мое воображение более четверти века — с того дня, как я впервые его услышал. Они от Бога. Но можно и должно ценить все высокое и красивое. Можно и должно учиться умному «битовскому» отношению к окружающей жизни, когда то метко названному Игорем Дедковым «твердым инако мыслием». Можно и должно чувствовать Россию – «не ту, кото рая была, не ту, которая будет, а ту, которая есть и может быть».

** *

Уменя дома в туалете подключен репродуктор — я его назы ваю «принудительной трансляцией». Изо дня в день невольно слушаю там радиопостановки по современным книгам.

Литература убита? Или сама умерла?..

Но можно ли так думать, пока жив, например, Битов. Пока есть голос Битова…

ОДНА ИЗ РОДА ПЛЕМЕНИ

Вместо послесловия

Уходят тайны с поколеньем, С любой невидною судьбой.

Вера Евдокимова

У моей старшей сестры вышла первая книжка стихов* Сестра уже в годах, и когда то (теперь мне кажется, что дав

но), публикуя ее стихи в журнале «Странник», я предпосылал подборке такие слова: «перед вами поэт совсем неизвестный, никогда не публиковавшийся в литературных изданиях. Связано это, к сожалению, не с тем, что Вера Евдокимова слишком моло да и все у нее впереди. Человек уже немало прожил, многие годы мучительно разрываясь между инженерной работой за кусок хлеба и стихами, многие годы рассылая свои сочинения по редакциям и издательствам и неизменно натыкаясь на глухую стену… Жизнь необратима, в ней невозможно вернуть молодые силы, которыми поэт, получи он в свое время заслуженную им долю признания и участия, воспользовался бы, верно, с большим толком. Но как бы далеко ни уводила человека от поэзии скудная жизнь, у нас всегда есть возможность вглядеться в то, что им создано, и с за поздалым раскаянием крикнуть вслед: ты делал что мог, и это было хорошо!..»

«Странник» был моим частным журналом: напечатал и напе чатал, скажут, дела семейные… Да только к своим ближним я, по несчастному свойству натуры, всегда относился строже и при дирчивей, чем к самым что ни на есть дальним, так что сестру опубликовал лишь на третий год издания журнала и за подборку ту готов ответить перед самим Богом.

Это что касается литературы. А помимо того есть еще на душе у каждого тягость долгов скрытых, никому не ведомых (совсем не обязательно своих). Таких, ответ за которые уж точно перед Богом держать. Печатая сестру, я хотел воздать крупицу дол жного не только ее таланту (который чем дальше, тем несом

* Вера Евдокимова. У каждой птицы голос свой. Стихотворения. — Сергиев Посад. Издательство «Весь Сергиев Посад». 2001.