Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

Почеркав статью, вставил в нее свой кусок:

«В первые годы перестройки, когда еще свирепствовала цен= зура, мы вступили с нею в решающую схватку.

Общая, или гражданская, цензура всеми силами противилась публикации солженицынского “ГУЛАГа”.

“ГУЛАГ” у нас прошел.

Цензура военная задерживала “Стройбат” Сергея Каледина. “Стройбат” у нас прошел.

Нам противостояла цензура “атомная”. При поддержке А. Д. Сахарова мы едва ли не через год мытарств напечата= ли “Чернобыльскую тетрадь” Григория Медведева и целую серию статей, посвященных проблемам экологическим. В ча= стности, приостановили проект переброски стока северных рек на юг.

Уже тогда мы печатали до той поры закрытые для прессы произведения Пастернака, Набокова, Домбровского, Хайека, Доры Штурман... — не перечислить тех, кто благодаря “Ново= му миру” предстал в поле зрения тогдашнего еще советского читателя.

Статьи таких авторов, как Селюнин, Шмелев, Клямкин, без преувеличения явились тогда учебными пособиями не только для деятелей рыночной экономики, но и для широкого читателя.

По мере сил мы и сегодня стараемся поддерживать этот уровень».

Текст ходил по кругу, «дорабатывали» его в несколько при емов. Залыгин убрал, конечно, «мы предприятие совершенно частное» и все про надежды на предпринимателей. Мне удалось настоять на вычеркивании загадочных «партии», которая кому то «близка», и «церкви», к которой «многие принадлежат». Уб рали «без коммунистов и фашистов» в конце. Снял я и претенци озные шрифтовые акценты на «либеральности», «христианстве», «консерватизме» и прочем. Но в отношении «красно коричне вых» Роднянская стояла насмерть:

— Вы просто не понимаете, что нас постоянно в этом винят. Мы должны публично объясниться! (Это был, конечно, камешек в ого род Залыгина. Ее то, еврейку и «демократку», как можно было в таком заподозрить?)

Залыгин предпочел уступить. Родилось уклончивое: «и если надо напоминать, что ж, напомним: мы не красные и не коричневые».

Роднянская, однако, вошла в раж и продолжала это место со вершенствовать; ей показалось, что будет лучше сказать «мы не коммунисты, не фашисты и не антисемиты». Тут уж мне было все равно, но Залыгин вдруг вспылил:

— Давайте еще напишем, что мы не воры и не убийцы! Поче му нам надо во всем оправдываться?

3 На редколлегии в середине декабря Сергей Павлович по

ставил публицистам задачу: «поискать автора на ситуацию де= мократической трагедии», — так его формулировка зафик сирована в моих записях. Сам он в те дни много писал — и в «Новый мир», и для других изданий, как то даже похвастал ся мне:

— Сразу над тремя вещами работаю!

В «Известиях» вышла его заметочка, необычайно меня пора довавшая: полемика с публицистом Нуйкиным по поводу начав шейся зимой 1994—1995 годов чеченской кампании. Лагерь «демократов» раскололся, последовало смятение и среди ново мирцев. Многие предрекали скорое падение Ельцина и стара лись уже не связывать с ним своих «убеждений». Залыгин сразу и решительно высказался против войны.

«“Тяжкое бремя державности”. Под таким названием в “Курантах” 4 января 95 года напечатана статья А. Нуйки= на в поддержку и даже в восхваление чеченской политики Ель= цина...

Не иначе, как быть господину Нуйкину в какой=то дер= жавно=правительственной комиссии. Для начала в комиссии по правам человека...

Я никогда не был политиком, но я наблюдаю, как такие же неполитики, как я, вдруг начинают направо=налево, вверх= вниз, в печати, по ТВ и по радио ликвидировать нашу общую политическую безграмотность. Не освоив никакого дела, ни в одном деле не доказав себя, именно по этой причине они и становятся политиками, снова и снова возлагая на себя тяж=

Нужно сказать, что отстранение от политики — дело трудное и в нравственном отношении. Вот идет совершенно бессмысленная война в Чечне — не может же журнал отстра= ниться от этого события? Предстоят выборы президента — и нам тоже нужно определиться, кого мы поддерживаем: демок= рата Ельцина или коммуниста Зюганова?

Ельцин виновен в той же чеченской войне, в том чудовищ= ном беспорядке, который царит в стране. Поддерживать Ель= цина — значит утверждать весь этот хаос.

Зюганов, тот обещает все это устранить, все наладить. Но ведь это обещания и не более того. Как все это Зюганов сделает — он не говорит, но ясно одно: если коммунисты вер= нутся к власти — это надолго, следующих свободных выбо= ров они не допустят, конституцию, не задумываясь, пере= кроят на свой лад.

Коммунисты действуют проницательно в вопросах зах= вата власти, но когда власть в их руках — законов для них нет никаких, а раз так — репрессии и ГУЛАГ неизбежны.

У Зюганова больше шансов на победу, но поддерживать его наш журнал не будет, нет.

В нашем журнале собрались люди, которые и никогда=то в коммунистической партии не состояли и состоять не будут. Дело лично каждого — за кого голосовать, но публиковать про= зюгановские материалы желания нет ни у кого из нас, и нам предстоит выбирать президента исходя не из принципа “кто хуже, а кто лучше”, но из того, кто хуже, а кто еще хуже.

Этот почти что невероятный тезис нам приходится осу= ществлять нынче в повседневной работе журнала».

Отсюда видно, что Залыгин рассматривал ситуацию 1996 года (при всех стыдливых оговорках) в рамках банальной оп позиции «Ельцин — Зюганов», имея в виду опасность рестав рации коммунистического режима (конечно же, мнимую, рас крученную ельцинским окружением не без помощи самой КПРФ). В чем, надо сказать, был не одинок. «Голосуй, или проиграешь!» — в ответ на этот слоган даже старенькая вах терша Сарра Израилевна в своей дежурке победно вздымала сухонький кулачок. Думаю, окружение (родные, знакомые, со седи по Переделкину, сослуживцы — боявшиеся «потерять

все») сильно влияло на Залыгина. Оказавшись в самый день выборов прикованным к постели, он паниковал, что не сможет отдать свой голос за Ельцина (вел об этом нервные телефон ные переговоры с секретаршей)... Но было в его настроении что то и от всегдашнего крепкого залыгинского здравого смыс ла. Особенного, отдельного от «демократов».

«Свобода выбора в России — это свобода гибели? Но и без нее нельзя...

Обогащение возможно, если в государстве возрастает про= изводство (ФРГ).

Обогащение возможно за счет финансовых операций, если имеет место долголетняя государственная стабильность (Швейцария).

Если же ни того, ни другого нет и в помине (Россия), за счет чего возникает класс немногочисленных богатых, очень богатых людей?

За счет обнищания другого класса. Снова империализм? Или — феодализм?»

Это из сочинения Залыгина «Свобода выбора», вышедшего в шестом номере «Нового мира» за 1996 год, как раз к выборам президента.

Оттуда же:

«Президенты: подумать только — жить под постоян= ной охраной, каждый Божий день своего существования рас= писывать по часам=минутам — что, когда, о чем, зачем и почему; каждый день обязательно что=нибудь обещать; ни= когда не принадлежать самому себе; да мало ли еще какие муки, но ко всем этим мукам человек рвется, из кожи лезет, расхо= дует себя на интриги, на хитрости, на подлости, и все пото= му, что власть — тоже потребность...».

Эта великая пошлость истории, Боже! Залыгин писал про нее в то самое лето, когда Чубайс раскрыл «заговор» Коржако ва, Барсукова и «их духовного отца» Сосковца, когда проигры вающий Зюганову Ельцин перекупал голоса генерала Лебедя, назначив его секретарем Совета безопасности и своим помощ

ником, а затем с помощью того же Зюганова рушил опасно вырос шую популярность Лебедя и, наконец, с подачи Чубайса объявлял народу о его отставке... По телевидению многократно показывали натужный синхрон: Ельцин в больнице подписывает указ об осво бождении Лебедя со всех постов и сам медленно читает то, что подписывает. В костюме и при галстуке, а не в кофте, каким при выкла видеть его страна во время болезни, когда он просто кого нибудь невнятно «журил». Это могло значить только одно: все сильный Чубайс боится. Очень. «Ладно, увольняйте», — бросал, наверное, утомленный его приставаниями Ельцин. А Чубайс: «Нет уж, лучше это сделать вам самому, и приодеться, и прочесть вслух, а не то подумают, что народу показали старую запись, где вы под писывали совсем другую бумагу!».

— Лежачего не бьют! — скажет после этого про Ельцина уязвленный Лебедь...

Мысли о тщете истории и безнадежности демократии в России преследовали Залыгина все последние годы. Уже после расставания с «Новым миром» он напечатал в этом журнале загадочный рас сказ, в котором называл «паскудной» — то ли историю своих мы тарств в редакции, то ли саму историю государства Российского.

Не было ли все это старческим брюзжанием «литературного генерала», потерявшего былую известность, миллионные тира жи и теплые места при власти, как хотелось в тогдашнем «де мократическом» окружении Залыгина думать многим? Была ли у него вообще к тому времени какая то позитивная идея в голо ве, пусть хоть заведомо нереализуемый, пессимистично окра шенный, но образ того, каким современное российское обще ство должно быть?

Лучший ответ на это Залыгин дал в статье «Моя демократия», напечатанной в последнем номере «Нового мира» за 1996 год:

«Если демократизма нет в обществе, откуда ему взять= ся как системе государственной? Демократизм — это преж= де всего образ жизни, это отношение людей друг к другу, уме= ние личности быть демократичной. Это, соответственно, исторический опыт общества и личности, опыт, который и приводит людей к демократии государственной. Опыт об= щения, опыт умения отличать умение от неумения, слово — от пустословия, доверие — от недоверия...

Самая демократическая страна, которую я видел на своем веку (лет двадцать пять тому назад), — это Исландия...

Однажды я ехал в посольской машине по разбитой просе= лочной дороге, и мы нагнали крестьянку, очень похожую на наших крестьянок: резиновые сапоги, стежонка, платочек на голове.

Хоть наша машина и была с посольским флажком, это ни= чуть не смутило женщину: она подняла руку — подвезите!

Наш посол сказал:

— Обязательно остановимся и возьмем человека, иначе на всю страну будет если уж не скандал, так нечто подобное.

Остановились. Посадили пассажирку, и разговор тотчас зашел о литературе. Сколько эта крестьянка читала — уму непостижимо! А жила она рядом с писателем, нобелевским лауреатом, и отзывалась о нем более чем прохладно...

Еще всплывает в памяти, что в нескольких километрах от Рейкьявика мы не раз проезжали мимо довольно старинного дома — на самом берегу океана: не помню сейчас, двух= или тре= хэтажным был этот дом, белый, но не безупречной белизны, он был совершенно одинок — кругом открытая каменистая равнина, забора вокруг нет никакого, зелени нет, тихо, шум прибоя и гул ветра.

Я спросил — что за странный дом?

Оказалось, это загородная резиденция президента. Другой раз был я на пепелище — сгоревшая почти дотла

деревянная постройка. Это тоже был загородный дом срав= нительно недавнего исландского президента: президент, ло= жась спать, забыл погасить огонь в печке, и ночью дом сгорел, президент тоже.

ВИсландии так: как живут все люди, так живет и пре= зидент».

ВРоссии если и будет такое, то разве что через столетия, и Залыгин это, конечно, хорошо понимал. Хотя, казалось бы, как близко, как подходит, как манит...

ТЕРПЕНИЕ СВОБОДЫ

Труды и дни Владимира Леоновича

Накануне юбилея замечательного русского поэта Владимира Николаевича Леоновича я предложил очерк о нем московским литературным газетам. Идея поздравить именитого соратника, равно как и мои тексты, возражений не вызвали. Однако, пораз мыслив, в одном издании этот юбилей понизили рангом, попро сив сократить заметку втрое, а затем и вовсе обошлись тремя стро ками; в другом — напечатали в сильно урезанном виде мельчайшим шрифтом на задах, ни словом не упомянув о юби лее… Речь идет, замечу, о разных изданиях, не гнушающихся прославлять по поводу и без повода весьма одиозные и вполне бездарные фигуры, примыкающие к той или иной литературной группке. Может быть, дело как раз в том, что Леонович, как и надлежит порядочному человеку, думает своим умом и не умеет подпевать. Настоящий демократ по убеждениям и образу жиз ни, он не пожелал иметь ничего общего со срамом, называемым у нас демократией. Человек религиозный — отшатнулся от казен ного елея. Неутомимый труженик во славу родной земли — не увидел чести для России ни в бессмысленно проливаемой в Чеч не крови, ни в державном маскараде, ни в расточительных пара дах «элиты», ни в других гнилых подпорках, коими суетливо пы таются укрепить авторитет нынешней власти. За то и наказан официозом. А между тем Владимир Леонович из тех редких лю дей, без которых, как говорится, селение не стоит. Не стоять без него и русской литературе.

Наша дружба — пока еще недолгая, но крепкая. Знакомство состоялось в 1995 м. Тогда, в первый апрель без

Игоря Дедкова, из Москвы в Кострому на дни памяти отправля лась представительная делегация коллег и почитателей критика: Сергей Залыгин, Вадим Кожинов, Андрей Турков, Валентин Оскоцкий, Сергей Чупринин, Отто Лацис… Полный автобус. А перед самым уже отъездом вскочил, запыхавшись, человек, которого я не знал, а многие, видимо, знали и приняли с радос тью: подвижный и крепкий, с лицом открытым и светлым — из таких, которые помнишь, кажется, с самого рождения или даже

раньше. Встретить такого человека — большая удача в жизни; не так уж часто она выпадает; каждый из нас, думаю, вспомнит два три, много — пять таких лиц в своем прошлом, и всегда с благодарностью. Ничего не надо, просто поглядишь — и уже становишься лучше.

И я гляжу, радуюсь с остальными, но даже и попыток к сбли жению не делаю: это для меня слишком высоко.

В дороге из разговоров узнал, что Владимир Леонович уро женец Костромы, что с Дедковым его связывала многолетняя дружба: Игорь Александрович писал о поэте, любил цитировать его стихи и даже озаглавливал ими свои книги. Когда мне вручи ли последнюю книгу Дедкова, изданную посмертно, я бросил взгляд — и сразу наткнулся:

«Долг погоняет нас, долг!

“И долог русский долг”, как писал Владимир Леонович…» На вечере, где все говорили о Дедкове, Леонович в свой че

ред скромно вышел на сцену и вдруг глубоко и шумно вздохнул, то ли набирая для храбрости воздуха, то ли освобождая в груди место для самого главного слова…

Кабы дали три жизни да мне одному, я извел бы одну на тюрьму Соловки,

на тюрьму Соловки, на тюрьму Колыму, твоему разуменью, дитя, вопреки.

По глухим деревням Костромской стороны исходил бы другую, хозяин и гость…

Незабываем и ни с чем не сравним тот все предваряющий вздох, как бы заглавный стих, который буду впоследствии слы шать много раз.

Так, благодаря светлому лику Дедкова, Леонович сразу во шел в мою жизнь целиком, всем существом своим, в котором нет границы между человеком и поэтом.

Как то само собой, несмотря на разницу в положении и воз расте, завязалось знакомство. И я понемногу (конечно, не пер вый раз в жизни) убеждался, что рожденных счастливыми на свете нет, а если бы и были, то Леонович все равно к сонму бла женных не принадлежал бы. Что он — при том, что люди к нему

тянутся — большей частью одинок и легко раним. Что жизнь не щадила его с самого рождения и продолжает бить. Что свет у него в душе и на лице не от того, что он купается в довольстве и славе, но из совсем других источников, добраться до которых можно только ценой тяжкого труда целой жизни и только — при званным…

Я тень — далёко — на краю — сторожевая.

Нельзя стоять, где я стою, — земля кривая.

Не скажу, что поэзия Леоновича вся открывается легко и сразу. «И нам сочувствие дается…» — это ведь у Тютчева проговор ка, и весьма знаменательная. В этом отношении я имел преиму щество, оттого что заранее испытывал сочувствие к автору. Сво бода, чреватая бесприютностью, — вот что меня, среди другого, притягивало к Леоновичу. Таким был близкий нам обоим Дедков («Говорят, я сижу на двух стульях», — печально иронизировал он еще в советские годы над укорами тогдашних прагматиков), таким в некотором смысле был и я, во всяком случае, тоже не нажил «палат каменных» и хорошо знал, что такое бездомность… (Нынешние «новые» под «свободой» понимают нечто совсем другое, прежде всего тугие кошельки; Бог им судья.) Каллигра фическим крупным почерком, с красивым широким нажимом (уж не гусиным ли пером?) Леонович писал мне из костромской глу ши: «Торчу в Парфеньеве, отбиваюсь, отписываюсь — как мно го лет назад — от самых разных, нахлынувших…». В другой раз: «Я в снегах, в бессоннице и спячке… (Строка ненаписанно го стихотворенья.)»

Мне говорит природа, печаль свою даря, что есть еще свобода и в капле янтаря.

Она совсем другая: крылом не шевелит и смотрит не мигая