Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

городке под Ростовом. А через несколько лет эту территорию уже оккупируют немцы.

После войны Подлипчук вместе с друзьями (за компанию) подает документы в театральное училище. Друзья не проходят по конкурсу. Юрий Викторович поступает. Затем были работа в провинциальных театрах юга России, приглашение в Ереван ский драматический, отказ (по причине солидарности с неприг лашенными). Были попытки получить высшее образование в ГИТИСе и полиграфическом институте. Работа диктором на радио. Наконец, преподавание литературы в школе. Причем не где нибудь, а в знаменитой физико математической школе ака демика А.Н. Колмогорова при Московском государственном университете…

Формально “добил” высшее образование Юрий Викторович уже в родном городе, куда вернулся после реабилитации отца. Заочно окончил филфак Хабаровского пединститута. Здесь же остался преподавать. Так институт получил преподавателя, став шего легендой для многих поколений студентов…

Он оставлял накопленные за жизнь знания и опыт не в науч ных трудах, а в учениках. Но кто скажет наверняка — что важ нее? И лишь одно произведение Юрий Викторович хотел пред ставить свету от своего имени — перевод “Слова о полку Игореве”.

То, что “Слово” вообще возникло в его жизни, кажется мис тикой. Однажды, став свидетелем спора коллег по поводу “Сло ва”, Юрий Викторович ощутил необычайное притяжение его тай ны. Чувство это было как любовь. Еще ничего не сказано, еще нет никаких признаний, но тебя вдруг осеняет: вот оно… И вся жизнь, все, что в ней было накоплено, добыто, достигнуто, было брошено к его ногам».

Это я прочел позже в старой вырезке из газеты «Тихоокеан ская звезда» от 15 января 1997 года. Писала неведомая мне Светлана Подзноева — одна из многих учениц гениального учителя.

«И все таки самый главный урок Юрия Викторовича оказал ся вне рамок литературы. Всей своей жизнью он доказал томи мым тщеславием, обиженным на судьбу, что можно реализовать себя вне зависимости от обстоятельств, условий, возможностей.

За тысячу верст от столицы, ученых сообществ, в провинциаль ном вузе, в не самые лучшие времена».

«Наш» круг становился в моих глазах все шире и шире, и, если вдуматься, пределов ему не было и быть не могло. Ведь в него по падал каждый, кто ощущал к этому внутреннюю готовность.

7 Со своей рукописью Юрий Викторович снова отправился,

конечно, в столицы.

Вот цитата из отзыва академика АН СССР Б. А. Рыбакова, датированного 1980 годом:

«В продолжение нескольких лет я слежу за научной работой преподавателя Хабаровского педагогического института Подлип чука Ю.В. Осуществленный им новый дословный перевод ”Слова о полку Игореве” и свод статей, комментирующий его, представ ляет большой научный интерес и является, несомненно, новым словом в изучении памятника древнерусской литературы».

А в глубокой и честной рецензии известнейшего филолога, ныне покойного академика РАН М.Л. Гаспарова отразились, кажется, не только исключительные достоинства труда, но сама душа никому не ведомого исследователя:

«На дерзкую оригинальность автор подчеркнуто не притяза ет: по каждому сомнительному месту он, прежде всего, приво дит со щепетильной полнотой многочисленные уже существую щие варианты его толкований и переводов, и лишь затем делает аргументированный выбор, часто — с существенными коррек тивами. Новые чтения и толкования здесь есть, и в немалом ко личестве, но поданы они так скромно, что кажутся немногочис ленными. Трезвость и здравый смысл — главные критерии автора. Работа никогда не обещает больше, чем она дает. Зато очень часто она дает больше, чем обещает.

В самом деле. Комментарий автора намеренно сосредоточен на вещах, имеющих только самое непосредственное отношение к «дос ловному» пониманию текста, но именно поэтому он дает такие про стейшие грамматические пояснения, до которых обычно не снис ходят комментаторы, но которые, тем не менее, очень нужны. Читатель, не являющийся узким специалистом по древнерусскому языку и литературе, только из таких пояснений и может узнать,

что достоверно и что гадательно в том сцеплении слов, общий смысл которого он угадывает сам и проверяет по переводу. Об этом не стоило бы говорить, если бы слишком многие появляю щиеся в печати интерпретации не создавали впечатления, будто нормы древнерусского языка так неопределенны, что всякое со четание слов может означать все, что нужно интерпретатору. Это напоминание о фактах языка — первое достоинство работы. Кон сервативность в подходе к тексту тщательно соблюдается авто ром там, где речь идет о прочтении букв и слов, т. е. о том, что восходит в конечном счете к рукописи, но решительно отвергает ся там, где речь идет о членении слов и фраз, т. е. о том, что восходит исключительно к издателям рукописи. В работе пред принят последовательный пересмотр членения текста “Слова”: колоны по новому соединяются в фразы, фразы — в абзацы, абзацы — в главы (“композиционные структуры”). Часто это действительно освежает и проясняет логику текста, иногда вну шает сомнения, но сомнения эти сосредоточены именно на том, что должно подлежать сомнению: не на тексте, а на нашем пред ставлении о тексте. Именно сквозной пересмотр членения “Сло ва” считает автор главной новацией своей работы и имеет к тому все основания.

И последнее. Отбирая старые и предлагая новые варианты перевода и толкования, автор пропускает их через такой пере крестный контроль здравого смысла и исторической вероятнос ти, которого не выдерживают ни традиционно догматические вероприятия типа “это так, потому что как же иначе?”, ни вызы вающе негативистские парадоксы типа “это так, чтобы было ин тересно”. В результате догмы теряют догматичность, парадоксы теряют парадоксальность, а то, что остается, оказывается совсем не столь непримиримым друг с другом, как казалось на первый взгляд. Поэтому автору удается твердо выдержать и убедитель но обосновать доводами самого разного порядка одну цельную концепцию, согласно которой Игорь отнюдь не является героем без страха и упрека, а выступает как герой, ошибающийся и ис купающий вину, герой не панегирика, а трагедии. Здесь трудно говорить о доказательности, можно говорить лишь об убедитель ности; и думается, что в убедительности такой концепции нельзя отказать, она придает “Слову” гораздо больше глубины, чем при вычное однолинейное прочтение».

И все же не довелось лишенному научных регалий самородку увидеть напечатанным свой блистательный труд. Монополией на толкование «Слова» владела, мягко говоря, иная научная школа.

Выпустить книгу удалось только много лет спустя после кончи ны Подлипчука, да и то благодаря счастливому стечению обстоя тельств. Во первых, рукопись чудом (в новых передрягах и пере ездах семьи) осталась жива. Во вторых, сын Юрия Викторовича, Виктор Юрьевич (окончивший, кстати, двумя годами позже нас все ту же ФМШ, а затем физтех), оказался достойным своего отца и вложил в его дело собственные сбережения (каковых, вооб ще говоря, могло и не быть). И теперь основной тираж этого вели колепного и очень нужного людям издания мертвым грузом лежит

вквартире Виктора Юрьевича, отнимая у него жилые метры, по тому что книготорговлю интересуют иные предметы.

Одна монополия сменила другую, а результат прежний. Чем тут утешиться? Разве тем, например, что школа наша

жива и поныне, носит имя покойного основателя, что обучение в ней осталось практически бесплатным и критерии отбора не из менились: только ум и знания. Говорят, это заслуга нынешнего ректора МГУ В.А. Садовничего. И так же, как много лет назад, распевают подтянувшиеся и взволнованные ученики по торже ственным дням «Гимн ФМШ», сочиненный в незапамятные вре мена Юлием Кимом. Свидетельствую об этом уверенно, потому что школу ту окончил недавно мой родной племянник из Кинеш мы. Подлипчука нет, но обязательно найдется кто нибудь дру гой, кто поможет мальчишкам и девчонкам прочесть Достоевс кого и услышать Есенина. От Юрия Викторовича они получили

внаследство чудесную книгу, которая рано или поздно им откро ется. Жизнь, несмотря ни на что, продолжается. И что нам за дело, что «престижными» нынче называют совсем другие места, иной раз близкие к отхожим, а «элиту» отслюнивают, подобно зеленым купюрам, по числу нулей за душой. Мы — люди одной крови, мы держимся вместе и никогда не утратим способности узнавать друг в друге человека.

ГОЛОС,

ИЛИ ВЫМЕЧТАННЫЙ БИТОВ

Голос такая вещь!..

Андрей Битов. «Вкус»

Где Битов и где я?..

Стыдно прямо писать о человеке, которого любишь. Да и уп рек в приторговывании чужой славой можно заслужить. Мне хотелось сначала спрятать Битова под псевдонимом, назвать дру гим именем или вообще никак, просто — Писатель. Но потом я подумал, что Битов один, что ни с кем другим из живущих у меня бы не было и быть не могло таких отношений, что дело тут совсем даже не во мне, не в моих неловкости, или избыточной чувстви тельности, или честолюбивой фантазии, а в нем: в том, какой уро вень мировосприятия он задает, какую берет ноту. А значит, это должен быть именно Битов и никто другой.

1

Тут — судьба.

Когда в 1977 году, вторично и без малейшей надежды пред ставив на творческий конкурс в Литературный институт свою прозу, я вдруг получил приглашение в семинар Андрея Битова, это имя ничего не говорило ни мне, ни моим близким. Сестра предположила, что он юморист с последней полосы «Литератур ки» — там будто бы попадался ей на глаза. Я загрустил: раздум чивый роман «Средиземное море», первую часть которого я от сылал в Литинститут, был весьма далек от юмора вообще и уж тем более от специфического юмора 16 й полосы.

Хотелось увидеть того юмориста, что отобрал меня для свое го семинара.

Встреча состоялась сразу после экзаменов. Он вызвал на отдельную беседу троих, чьи работы, как мы поняли, особенно его обнадеживали: основательного казака из краснодарской ста ницы Виктора Калашникова, еще одного семинариста и меня.

Нет смысла разбирать первые отдельные впечатления. Пора зило — все. Он был небожителем, представителем того загадоч

ного и пленительного мира, что cконцентрировался для нас в кор пусах герценовского дома на Тверском бульваре и садике за чу гунной оградой, где в любое время запросто можно было увидеть пару тройку мирно беседующих классиков... Конечно, осанка. Конечно, голос. Джинсы и свободный свитер, очки полароиды, сумка через плечо — совсем «простой», но через эту оболочку (чем она была оплачена, могут представить только жившие в то время) даже малоискушенному взгляду светили подлинная ис кренность, свобода, душевная грация и какая то вечная траги ческая незащищенность, свойственная только высшим русским натурам. Умение сложно думать и говорить именно так, как по думано, без оговорок, повторов и спохватываний. Новый смысл в каждом слове, никаких банальностей, ничего пошлого. Нена тужная щепетильность. Немного рассеянный, отрешенный взгляд. Подчеркнуто отдельное, одинокое существование…

Мне было 25. Я учился тогда в очной аспирантуре в Ленинграде, родном городе Битова, и, благо академический режим позволял, с утра до ночи сидел в Публичной библиотеке у высокого окна с ви дом на памятник Екатерине Великой и Александринский театр и писал повести и романы. Конечно, для успокоения совести сначала набирал на полках стопу толстых фолиантов по гироскопии, каковой и должен был, собственно, заниматься, вынимал из папки листочки с формулами, задумывался… Мне казалось, мой мозг рвется на ча сти. Я любил математику и гироскопы, по ночам мне снились стра ницы собственного романа, испещренные формулами со множеством вставок и исправлений, сделанных яркими разноцветными чернила ми. В этих формулах грезились открытия. Но литература всякий раз пересиливала. Побеждала другая, более пухлая папка, наполненная словами и фантазиями. Праздничные и «санитарные» дни, когда биб лиотека закрывалась, были для меня настоящим бедствием: ведь те чение романа не могло прерываться! В такие дни я доходил до исте рики и дурно спал… Так что самыми насущными вопросами, с которыми я накинулся на всемогущего (что не вызывало сомнений) наставника, были: достаточно ли я силен как писатель, чтобы не ду мать более о гироскопах и хлебе насущном, не мучиться страхами и угрызениями, не раздваиваться, не разрушать психику, но только писать? и если да, то не может ли он кому нибудь сказать, чтобы меня наконец признали и начали печатать? и еще один пустяк, одна ко досадный: если я такой талантливый — стоит ли мне тратить дра

гоценное время на то, чтобы самому перепечатывать свои опусы на машинке, нет ли для этого какой специальной службы при Союзе писателей, не предусмотрена ли поддержка?..

Думаю, мысли и устремления моих однокашников в ту пору мало отличались от моих. Впрочем, кто то был, наверное, поум нее и уж наверняка опытнее меня. Многие знали, почем фунт лиха. Мне же это только предстояло узнать.

АБитов… Но лучше я процитирую его письмо, адресованное мне, семинаристу первого года обучения, в ответ на очередные сето вания и надежды. Просто мне уже не вспомнить и, конечно, не под силу описать ту сложную гамму грусти, симпатии, иронии и глубоко го сочувствия, что выражались, наверное, в его лице и голосе при встрече с нами, первыми учениками первого в его жизни семинара.

«Недостатки Вашей повести — не столько ее недостат= ки, сколько Ваши достоинства (в будущем). Т.е. нельзя ска= зать, что Вам следует где=то поджать, что=то переделать,

аВаши грехи перед жанром состоят в том=то. Все это мог бы делать редактор, если эту повесть печатать. Я не вижу, что это совсем уж невозможно, но и не сразу представляю себе такую возможность…

Все хорошо, и можно продолжать, однако ответить на Ваш вопрос, в какой степени Вы имеете право положить всю судьбу на писание, я не компетентен. Это Ваше дело. Тут нет гаран= тий. Пока Вы не гений, но и я не гений. Вы серьезный русский интеллигентный человек, с традицией, из семьи, таких мало, просто нет, и такие нужны (Вы на эту тему прекрасно рас= суждаете). Вам и решать свою судьбу. Вы будете всюду необ= ходимы (к сожалению, в высшем и перспективном смысле). Писание для такого человека, как Вы, судьба гибельная, глав= ное: была бы она, судьба…»

Азатем начались чудесные превращения.

«Юморист» оказался скорее уж трагиком, глядел на мир с пе чальным удивлением и без оптимизма. От других писателей, вы носивших окружающему приговор, его выгодно отличало то, что он с таким же удивлением глядел на себя. Сестра моя прочла (до стала таки книжку Битова) коротенькую раннюю вещицу под на званием «Дверь» и сказала, что это будто я написал. А я в ту пору сдал в Литинститут очередную повесть – «Реку», и девуш ки с кафедры творчества, иногда заглядывавшие в ученические

опусы, с круглыми глазами уверяли, что это по стилю — выли тый Битов…

Позже, через много лет, я узнаю, что повесть эта нравилась маме Андрея Георгиевича, Ольге Алексеевне, — подойдя однаж ды к телефону и услышав мое имя, она сразу вспомнила «Реку».

Разумеется, я Битова уже почитывал. И ту «Дверь» (высоко мерно находя ее «незрелой», хотя и близкой), и классическую «Пенелопу», за которую готов был простить автору все его про шлые и будущие грехи, как писательские, так и человеческие, и — с восторгом — упоительные «Уроки Армении»… Но более всего ценил сессии, когда можно было его увидеть и услышать. Мы учи лись заочно, встречи происходили только два раза в году.

Помню обсуждение на семинаре повести Виктора Калашнико ва. Когда дошла очередь до меня, мне хотелось сказать, что не понравилось начало, а именно первая фраза: «Сознание включи лось». А все остальное — понравилось. Особенно живая речь описанных в рассказе кубанских станичников, и более всего сло ва: «Дери, дери, дёра!», сказанные матерью неразумной дочери, вышедшей работать на грядки в новом платье. (Сколько лет про шло, а не забыл!) Но вместо этого я напористо заговорил о «ма стерских диалогах» и социальных проблемах, поставленных ав тором, и от волнения у меня во время речи задергалась губа…

А Битов сказал именно те простые слова, какие так хотелось сказать мне: что его оттолкнула первая фраза, но он себя переси лил… И под конец, видимо досадуя на меня, обратился с вызы вающим вопросом ко всем:

— Что такое мастерство?..

Он не давал ответов. Он больше ставил вопросы. Сам ждал ответов только от работы, творчества: говорил, что писание и есть уяснение.

В другой раз читал нам на семинаре чеховского «Студента» и спрашивал: будь автор сегодня жив — какие бы слова он вычерк нул? Мой друг Володя Харьковский предположил: слова о том, что в этом мире всегда будут царить правда и красота. Ответ был при знан остроумным, но неполным. Все же: что?.. Да «гудело, точно дуло в пустую бутылку», вот что, потому как — «чеховская деталь».

Так настраивался слух.

Он вообще любил читать и хорошо это делал. Без его «уроков чтения», без этого голоса я бы никогда, возможно, не сумел по

достоинству оценить прозу новой волны — например, Мати Унта (как раз вышла в Таллине «Эстонская молодая проза» с его «Го лым берегом», что было по тем временам фантастическим собы тием) или совершенно уже невероятную, категорически запре щенную, невинную и мудрую, неведомо где изданную, невесть как оказавшуюся в руках учителя, обернутую в газету загадочно прекрасную «Школу для дураков» Саши Соколова. Помните?

«Горит стосвечовая лампочка, пахнет сургучом, веревкой, бу магой. За окном — ржавые рельсы, мелкие цветы, дождь и зву ки узловой станции. Действующие лица. Начальник Такой то — человек с видами на повышение. Семен Николаев — человек с умным видом. Федор Муромцев — человек обычного вида. Эти, а также Остальные Железнодорожники сидят за общим столом

ипьют чай с баранками. Те Кто Пришли стоят в дверях. Говорит Начальник Такой то: Николаев, пришли Те Кто Пришли, они желали бы послушать стихи или прозу японских классиков. С.Ни колаев, открывая книгу: у меня с собой совершенно случайно Ясу нари Кавабата…»

Как раз это Битов нам и читал.

Читал и свое, не признаваясь, что это свое. «Похороны док тора» из злосчастного «Метрополя», ставшего поворотным в его

инашей судьбе. И с плохо скрываемой ученической робостью спрашивал: ну, как?..

2 «Как» — это, конечно, вопрос вопросов. «Важно не что, а как»…

Как я относился к написанному Битовым?

С одной стороны — весь погрузился в аромат его прозы. В оча рование мира, которому хотелось уподобиться, в котором (по како му то неведомым путем внушенному праву) мне надлежало быть. Автор — признанный законодатель моды. Высокий ум. Изыскан ный вкус. И трепещешь, и стараешься соответствовать. Хочется находиться рядом, в его кругу, повсюду, куда проникает его иску шенный взгляд, пусть это даже какая нибудь «сауна — баня для посвященных: спортсмены, официанты, художники, отставные раз ведчики в простынях, как в тогах, — патриции современного мира, стареющие молодые люди — джинсовая седина»… Даже голос в разговоре с ним стекленеет, ломается от волнения (и это осталось до

сего дня: поклон учителю от ученика!). Доходило до смешного. Крас ка заливает лицо при воспоминании, как я, нелепый и скованный, посетил однажды Битова в Ленинграде на квартире его бывшей жены

икак, расшаркиваясь перед ними двумя на лестничной площадке, зачем то вздумал на прощание поцеловать у нее руку, а после, под няв глаза, увидел: она бросает вопросительный взгляд на него, он озадаченно смотрит на нее... Это невозможно описать, надо видеть. Чистая достоевщина (между прочим, в антураже старого петербургс кого дома!), а по новому — битовщина. Само мое мучительное пе реживание было как будто позаимствовано у него, из его прозы! С Битовым я отчего то всегда попадал в неловкие ситуации. То пере путаю имена отчества его близких. То вылетит из головы какое ни будь самое простое понятие, приходится мычать и объясняться на пальцах. То в ответ на элементарный житейский вопрос начинаю декламировать нечто высокопарное. То, например (это уже много позже), приглашаю на правах сотрудника «Нового мира» отобедать в редакционном буфете, а стерва официантка в моем присутствии орет на гостя, что у нее и без него порций не хватает. С другими такое и вообразить было нельзя, с Битовым — пожалуйста! Точно я разом лишался всех и всяческих защитных оболочек, оставался раз детым и даже без кожи. Тут негибок, там бестактен, в другом месте

ивовсе глуп. И ведь главное, все это я сам чувствовал, без подсказок

инамеков. Как будто искровой разряд проскакивал между нами: шок и мгновенное озарение — вот ведь как я выгляжу, оказывает ся!.. Все в его присутствии получалось не так, как надо, так что даже

ион со временем стал меня как будто немного остерегаться, ради меня же самого… Думаю, ему со мной бывало нелегко. Он передо мной, наверное, тоже осекался. Понимал (при своей чуткости), что в обращении со мной нужен какой то другой язык.

Сдругой стороны…

«Господи! после смерти не будет памяти о Тебе! Я уже загля дывал в Твой лик... Если человек сидит в глубоком колодце, от чего бы ему не покажется, что он выглядывает ИЗ мира, а не В мир? А вдруг там, если из колодца то выбраться, — на все че тыре стороны ровно ровно, пусто пусто, ничего нет? Кроме дырки колодца, из которого ты вылез? Надеюсь, что у Тебя слегка пе ресеченная местность...

За что посажен пусть малоспособный, но старательный уче ник на дно этого бездонного карцера и позабыто о нем? Чтобы я