Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

Все последние годы массовая пропаганда отождествляла со циализм с «уравниловкой», «очередями» и «пустыми прилавка ми». С социализмом борются советские евреи, давно покинув шие родину, — они обнаруживают этого врага по новому месту жительства, где нибудь в США. А совсем недавно кто то из наших писателей с нескрываемым раздражением изобличал в со циалистических грехах Великобританию. И я, будучи немного знаком с этой страной, вполне могу понять разочарование ново обращенного русского буржуа, не нашедшего своего идеала об щественного устройства даже в старой доброй Англии. Догадыва юсь, что именно его там смутило: сильно развитая общественность.

В Англии очень устойчивы общественные нормы. Там нельзя делать что вздумается. Невозможно помыкать людь ми, проявлять к ним неуважение. Кто бы вы ни были (заез жий иностранец, школьник, член парламента, премьер ми нистр) — вас тотчас поставят на место! Поставит кто угодно: прохожий, люди из очереди, соседи по автобусу. Самое, мо жет, употребительное в Англии понятие: «Это неприлично». Упаси вас Бог совершить в этой благословенной стране что нибудь неприличное!

Меня, помню, больше всего поразило, что англичане так при вязаны к своим неизменным и порой длинным очередям, пря мо таки обожают их. Совсем как у нас в пору продовольствен ных и прочих дефицитов... Так, да не так. В России всегда считалось доблестью обойти своих сограждан по кривой; «при личные», «уважаемые» люди у нас в общих очередях не стояли. В Англии наоборот — неприлично очередь нарушить. «Здесь очередь», — сдержанно напомнила мне пожилая англичанка на почте, куда я зашел впервые и по незнанию сунулся прямо к пустому окошечку (цепочка ожидающих стояла на порядочном расстоянии, чтобы не дышать очередному клиенту в затылок). И я, старающийся (честное слово!) и в родной стране не нару шать общественные нормы, здесь сразу почувствовал себя че ловеком второго сорта. Потому что у нас именно стараешься их не нарушать, и удается это среди общего безобразия далеко не всегда; для англичан же они естественны, как дыхание.

А для собачьего, простите, дерьма (как англичане любят собак, общеизвестно) у них на каждом газоне установлен специальный ящик. И владельцы, кто бы они ни были, старательно прибирают за своими питомцами все до последней крошечки.

Так что, думаю, то, что наш скоропостижно перестроившийся писатель принял за социализм, было просто напросто нормами поведения в обществе, в России нынче забытыми.

2 Но довольно об Англии. Тем более что всегда найдется англо

фоб, который докажет, что там с общественными нравами далеко не все в порядке; я и сам об этом писал; да мы все, наконец, виде ли на экранах телевизоров бесчинства молодежи в самом центре Лондона, с разбитыми витринами и перевернутыми машинами...

Оборотимся на себя.

Парадокс из парадоксов, что страна, возросшая на почве «ре ального социализма» и до сих пор имеющая там свои корни, ока залась менее других, «капиталистических» стран расположенной

клюбым формам общественного и общественности.

Опричинах догадаться несложно. Принципы справедливости и равенства были в СССР прописаны в законах, они (по крайней мере, теоретически) гарантировались на государственном уровне, за них не нужно было бороться. Людям даже не приходило в голову, что самодеятельные коллективные усилия станут для них когда нибудь жизненно необходимыми. Более того, государство умышленно пре пятствовало любой самодеятельности, до предела выхолостив само понятие общественной жизни. Все «общественное» исходило толь ко от власти. Как вдруг в мгновение ока все переменилось, и мы столкнулись с необходимостью социальной борьбы за свои права, совершенно не готовые к этому психологически.

Только сильная общественность способна удержать необхо димую границу между свободой и несвободой (беспределом). Она делает это изнутри. Эту ее функцию никогда не сможет выпол нить полицейское государство. Наоборот, зачастую обществен ные нормы бывают направлены как раз против полицейщины, вразрез ее стараниям, дозволяя большую свободу граждан и уко рачивая разгул и лихоимство власти. Там, где общественность есть, власть вынуждена с ней считаться.

У нас же нынче так подведено и сошлось, что все обще ственное, все, что «не мое», даже если оно начинается прямо за дверью, — враждебная территория. Мы напрочь отучились

верить друг другу, полагаться друг на друга, заботиться об об щем благе, прикладывать к чему либо совместные усилия.

Когда то перестроечные публицисты первым делом рьяно взя лись проповедовать индивидуализм в противовес господствовав шему будто бы до той поры в стране коллективизму, а корни всех старых бед находить в крестьянской общине. Насчет корней не знаю, но вот советский коллективизм, который мне довелось за стать, был казенным, фальшивым, как вся идеология эпохи зас тоя; у большинства он вызывал глубокое отвращение. Можно сказать, что проповедь индивидуализма попала уже на глубоко атомизированную, антиобщественную почву.

(Особая тема — профсоюзы, но и тут надо сказать, что из цивилизованного профсоюзного развития мы были выключены чуть не целый век и сейчас едва ли сознаем действительные цели и возможности профсоюзного движения.)

Недавно пришлось мне обратиться по какому то случаю к сви детельствам великого русского гуманиста и общественного дея теля Владимира Галактионовича Короленко. Помните его знаме нитые «Письма к Луначарскому»? Я то помню, потому что в 1988 году работал в «Новом мире» и участвовал в подготовке первой в России публикации этих писем. В ту пору казалось, что они произведут в общественном сознании подлинный переворот. Сегодня, когда и времени то прошло всего ничего, к ним едва ли кто уже обращается, а если доведется вспомнить, то как о чем то неважном, устаревшем, давно нами пройденном. Пожалуй, даже как о некой утопии, историческом заблуждении (все тот же «социализм», однако!).

Давайте освежим свою память.

«Над Россией, — пишет Короленко в 1920 году, — ход ис торических судеб совершил почти волшебную и очень злую шут ку. В миллионах русских голов в каких нибудь два три года по вернулся внезапно какой то логический винтик, и от слепого преклонения перед самодержавием, от полного равнодушия к политике наш народ сразу перешел... к коммунизму, по крайней мере к коммунальному правительству.

Нравы остались прежние, привычки и уклад жизни тоже. Уро вень просвещения за время войны сильно подняться не мог, и, однако, выводы стали радикально противоположны».

Вам это ничего не напоминает? Хотя бы то, что случилось уже на наших с вами глазах, в начале 1990 х? С той лишь разни цей, что «логический винтик» повернулся на сей раз в обратную сторону. Вчера хранил у сердца партбилет, сегодня надел крес тик. Спросим вслед за Короленко: что, за годы развала и нераз берихи сильно повысились общая культура и сознательность на селения? Да нет, скорей упали...

Вообще течение жизни в России подобно ходу маятника: мы всегда почему то с наивысшей торопливостью пробегаем состоя ния покоя, равновесия, разумного баланса интересов и суждений, и дольше всего задерживаемся на крайностях — чтобы через ка кое то время свалиться в новое падение, уже в другую сторону. А оттого и фигуры вроде Короленко, символизирующие разум и тер пимость, интеллигентность в высшем понимании этого слова, за держивают внимание публики совсем ненадолго, на какой то ис торический миг. Так было в пору революционных событий начала века, так случилось и в конце его. А ведь такими людьми не обде лена русская земля, их у нас, может, побольше, чем в других зем лях, — хотя бы в силу природной мягкости славянского характера. Прислушайся к ним народ тогда, прислушайся сейчас — скольких бед удалось бы избегнуть! Но нет: много крови должно пролиться, много иступиться бездарных оголтелых перьев, прежде чем замая чит впереди свет миролюбия и гуманности, чтобы опять пронесло нас мимо на максимальной скорости...

После «развитого социализма» с его «научным атеизмом» подавай нам не какую нибудь недоношенную социал демокра тию с регулируемым рынком и свободой совести, но сразу — олигархов с латифундистами, толпы нищих и юродивых, «Боже, Царя храни!», хоругви, крестные ходы и — «Изыди, сатана!..».

«Золотой век», — как спроста сказала сентиментальная те леведущая на одном из «консервативных» каналов (нынче у нас, считай, все — «консерваторы»). «Вернется ли когда нибудь в России золотой век?!» Это она, бедная, ни много ни мало про царствование Екатерины Великой.

Социалист Короленко нынче не нужен. «Властители умов» нового разлива широко шагают с «платформы» на «платформу», не соразмеряя свой шаг ни со здравым смыслом, ни с моральны ми нормами, а вконец замороченная ими публика все прочнее ус ваивает спасительное: «А мне на все на ...ть!»

Что и делаем. Прямо друг на друга.

Мы не умеем жить и потому торопимся свою жизнь испога нить. Не умеем ответственно мыслить и потому спешим занять какую нибудь «платформу», желательно — самую крайнюю. Не умеем себя уважать и компенсируем недостаток собственного достоинства вызывающим поведением.

А умеренное и приличное, что посередине, — то не наше. Враждебная территория.

3

Вызывающее неуважение ко всему общественному — вот наша печальная действительность. Это не просто мешает жить; в этом есть дурное предзнаменование. В свое время именно такое настроение умов предшествовало появлению многих кровавых ре жимов, в том числе и германского фашизма. Как раз в те годы был выпущен плакат, который может служить собирательным символом всего сказанного: юнец поместил между ног земной шар и сверху мочится на него. «Я писаю на весь мир!» — таков при мерный перевод напечатанного на плакате лозунга, вполне со звучный отечественному присловью.

Короленко в одном из писем ужасался чудовищному факту: «В этот год картофель уродился превосходный, но... его пришлось вы копать всюду задолго до того, как он поспел, потому что по ночам его просто крали... Треть урожая погибла потому, что картофель не дорос, запасов на зиму из остальной части сделать не пришлось по тому, что недоспевший картофель гнил». Даже в те страшные годы не додумывались до иного, привычного сейчас: воровать не моло дую, а только что посаженную в землю картошку...

Впрочем, едва ли надо доказывать, что как общество мы только деградируем, и сегодня положение с общественной мо ралью куда хуже, чем было еще 15 — 20 лет назад. Каждый чувствует это на себе.

Общественность цивилизованна и гуманна, интеллигентна по определению. Во всяком случае, обязана быть таковой. Но в на шей когда то «самой читающей» стране интеллигенции как буд то и не бывало. Вернее, она есть, но «живет нравственно при гнувшись», как определил писатель Михаил Кураев. Раньше хоть школьные учителя пытались воспитывать детей. Теперь и они на

это не решаются — да никто от них этого уже и не ждет... Ни от кого не ждут. Недаром раздавался в последнее время в кругах интеллектуалов не то радостный вопль, не то вздох облегчения: «Все, кончилась в России учительствующая литература!» Тот же журнал «Новый мир» за эти годы от «устаревшего» со свои ми поисками человечности Короленко ох как далеко шагнул — и в теории, и в профессионально житейской практике.

Сошлюсь еще раз на символичную сценку в парикмахерс кой. Сошлюсь на публичное высказывание одной из «героинь» новой эпохи, заявившей, что настоящая жизнь в России нач нется, когда перемрут все старики. (Мысль носится в воздухе, вариации на эту тему я слышал и от других идеологов «консер вативной революции».) Подспорьем таких «теорий» служат массовые страхи. Ведь любой подросток может действитель= но обернуться «крутым парнем», любой дебошир — всемогу щим «авторитетом». Экономически и социально многие попа дают в зависимость, сильно напоминающую рабство: люди настолько боятся окружающего мира, что безропотно вверяют «крыше» не только результаты своего труда, но и самих себя без остатка. Дома людей ждут экспериментаторы: одни метят лифты, площадки, двери, выдумывают все новые и новые шту ки, любопытствуя насчет «фактора риска» (в том то и дело, что никакого риска нет), другие совершенно безнаказанно ночи на пролет испытывают на соседях мощность своих магнитол, вос производящих одно и то же убийственное «бум бум», третьи соревнуются с ними в шумовых эффектах на лестничных пло щадках или возле своих «тачек» во дворах и т.д., и т.д. По пути на работу и с работы — жуткий паноптикум попрошаек, выс тавляющих на позор настоящие и мнимые язвы: чем бесстыд нее, чем крепче шибает нестерпимая вонь, тем больше прибыль от похабного искусства; риска опять же нет, потому что кто то пробежит, зажав нос, а кто то и подаст, и никакого согласия, никакого объединения людей в части установления норм обще ственных приличий не предвидится.

А лексика, а ход мысли! Прислушайтесь: «Мы могли бы во ровать, но всего лишь просим Христа ради». Следующим напра шивается: «Мы могли бы убивать, но всего лишь воруем». Оста новок на этом пути не жди...

Нас шантажируют, а мы подаем?

К слову, о Христе. Кто то внушил бесстыдникам просить его именем. Кто? Еще недавно наш народ в массе своей был неверу ющим и не имел о Христе никакого представления. Веруют еди ницы, которые относятся к Богу слишком серьезно, чтобы поми нать его всуе. Выигрышный «слоган» забросили в безбожную толпу не без умысла. Глумиться — так уж сразу над всем, чтобы и крупицы совести где нибудь на дне души не затерялось: с бес совестным народом легче управляться...

Кому то ведь такое состояние общества очень даже на руку.

4 Однажды мы прибирались и устраивались в квартире, ожи

дая приезда издалека дорогих нам людей. Когда внутри все было готово, а до прибытия гостей оставались считанные часы, я выг лянул на площадку — и почему то вдруг оторопел от привычной картины, с которой сталкиваюсь каждый день: плевки, очистки, брошенные наркоманами шприцы по углам, расписанные и за чем то подпаленные стены... Захотелось взять тряпку с ведром и немедленно отдраить всю лестницу, до самого первого этажа. Ведь это наша парадная лестница! Ведь по ней войдут к нам гости, по ней же в первую очередь будут судить и о нас, нашем образе жизни, нашей культуре!..

Если бы дело происходило где нибудь в Англии или Шве ции (страны очень разные, поэтому и хочется их объединить), хозяева в ожидании гостей наверняка убрали бы общественную лестницу и подъезд. Через пару дней то же самое повторил бы кто то из их соседей, затем — другой... А у нас? На что наде яться нам? Не пойдут ли по только что выскобленным полам и стенам новые плевки, окурки и надписи, да с еще большим оже сточением? Не вызовет ли подобная странная инициатива ди кого глумления? Мыслимо ли у нас, чтобы «уважающая себя» хозяйка квартиры на пятом, положим, этаже перед приходом своих гостей помыла общественные подъезд и лифт, а хозяин закрасил исписанную непристойностями коридорную стенку возле своей хотя бы двери?..

Сегодня мне кажется, что такое и у нас было мыслимо. Такие настроения, таких людей в изрядном количестве вынесла на по верхность первая романтическая волна перестроечной свободы,

та самая, на гребне которой и Короленко печатали, ожидая от него чуда, исцеления...

Что говорить, мы как страна побывали на пороге социальной культуры — но, к сожалению, так недолго, что это не могло пе реломить ход событий.

Одна из моих знакомых и как раз романтиков той поры, поли толог по профессии, попыталась как то уговорить соседей по сво ему трущобному жилищу поставить на подъезд железную дверь с замком (дело было задолго до взрывов домов, после чего такие двери стали ставить уже в организованном порядке). В конце кон цов ей пришлось самой заплатить за эту дверь почти целиком, стать «спонсором» от своих трудов праведных. Через неделю дверь, как водится, сломали — она мешала тем, кто забывал или терял ключи и, разумеется, не вложил в это дело ни гроша...

Вопросы общественного порядка спонсорством не решаются. Как то сам я, переехав в старый дом и найдя гнилые трубы и капающую отовсюду воду, собственными руками поменял в квар тире водопроводную и сточную системы, а затем сделал и косме тический ремонт. Через пару недель по обновленным стенам и потолку пошли ржавые подтеки — ведь у соседа наверху трубы были не в лучшем состоянии, и он пока не собирался их менять. А мы с ним (и с другими, кто выше и ниже нас) связаны одним

«стояком», одной истлевшей магистралью.

Такова и вся наша обветшавшая жизнь. Ее можно поправить лишь сообща, если сумеем договориться.

В свое время существовало такое понятие: «общественный вкус». Ходило оно и в России (хотя родилось, конечно, не у нас), и не только среди образованных слоев, но употреблялось чуть ли не как норма права. За оскорбление общественного вкуса, то есть, положим, за появление на публике в нетрезвом виде, не потребный вид и запах, не говоря уже о непристойных речах или, упаси Бог, действиях можно было серьезно поплатиться. Терпи мость, конечно, вещь хорошая, но не до такой же степени, чтобы жить с зажатым носом и закрытыми глазами.

Чует мое сердце, что начинаем мы для этого созревать — осо бенно русские женщины, они как то всегда посмелее в обществен ных затеях, всегда впереди... Ибо чаша уже переполнилась.

Несколько лет назад я с некоторым недоумением прочел где то выступление замечательного артиста Михаила Глузского

(ныне покойного), горячо отстаивавшего право молодежи не ус тупать ему, пожилому человеку, место в общественном транспорте. С точки зрения старой советской воспитательной школы это зву чало почти кощунственно. А теперь вот задумываюсь: может, с таких парадоксов и должно зарождаться у нас реальное обще ственное самосознание? Может, надо сначала встряхнуть и вы вернуть нашу показную, все равно не работающую мораль наи знанку? Признаемся, что мы сегодня крайне бедны — не только экономически, но и нравственно. Станем суровее к себе, отка жемся от недоступных нам пока излишеств. Оставим галантнос ти французам или хотя бы прекратим молоть о них языком. Оза ботимся более насущным и важным.

Общественная жизнь — великое и сложное искусство. Нам предстоит учиться ей почти с нуля.

ЧУЖИЕ КАМНИ

О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чу деса старого Божьего мира, эти осколки святых чу дес; и даже это нам дороже, чем им самим!

Ф. М. Достоевский

Чувство юмора

Есть в Англии город, о котором кем то из великих давным давно было сказано: «В мире нет другого такого места: увидеть его, а затем покинуть — истинная трагедия».

Этот древний центр учености действительно очень красив. Он похож на далекое воспоминание — картинку из чудесной рас крашенной книжки или детский сон. Над прямоугольниками ста ринных колледжей с их зубчатыми стенами, башнями и шпилями часовен (каждый колледж строился как монастырь или малень кая крепость), над библиотеками, музеями, гостиницами, мага зинами, ресторанами, банками — всюду полощутся разноцвет ные флаги. По каменным мостовым снуют юные гении, чинно шествуют профессора в потертых пальто и шляпах, обменивают ся при встречах звонкими приветствиями деловитые местные кра савицы. На широких лугах по берегам невеликой здесь Темзы пасутся длиннорогие коровы и готовятся к сессиям студенты…

Московская аспирантка Аня, несколько лет назад попавшая в Оксфорд по стипендии от Сороса и (подобно многим соотече ственницам) не захотевшая расставаться с этим чудным местом, поведала мне историю.

Как то идет она по Хай Стрит, вся в заботах, а навстречу — улыбающийся пожилой человек.

—Вам нравится этот город? — спрашивает. Аня отвечает несколько надменно:

—Вы знаете, я здесь живу.

—А я здесь родился и прожил жизнь. — Англичанин улы бается. — Но до сих пор люблю гулять по Оксфорду и не пере стаю ему удивляться!

Этот случай, рассказанный молодой девушкой с юмором и по добающими интонациями, дает, как мне кажется, неплохую точку отсчета в разговоре об англичанах и о нас, русских, в Англии. Никто