Та самая Россия. Пейзажи и портреты. Монография

Фашизм есть прежде всего механизм изничтожения слабых. Боюсь, что такой механизм у нас — по крайней мере в сфере идей, растлевающих народную нравственность, то есть на уровне самом опасном и трудновыправимом, — уже запущен.

6 Сто лет назад, в эпоху, по тяжести и смуте для России подоб

ную нынешней, молодой В.И. Вернадский призывал для реше ния насущных общественных задач искать политиков и мыслите лей высшей нравственной пробы, которых он называл лучшими людьми.

Вопрос о лучших людях и сегодня остается открытым — под тверждение тому хотя бы горькие слова Сергея Залыгина о том, что власть у нас принадлежит худшим. Прагматики и демагоги, ссылаясь на отрицательный опыт минувшего века, внушают нам, что миром правит алчный интерес, а всякие разговоры о разуме, совести и справедливости по сути своей антидемократичны. И вот уже добавляются — на наших глазах, в эти самые дни — после дние «реалистичные» штрихи «зоологической правды», как выра жался Глеб Успенский, к неблаговидному облику той демократии по новому, с которой Россия вступила в третье тысячелетие:

демократия — это безоговорочное право силы; демократия — это власть узкого круга лиц, как правило, бо

гатейших, своекорыстно осуществляемая путем интриг, провока ций, подкупа, не имеющих никакой связи с интересами государ ства и общества и отвращающих большинство населения от участия в управлении страной.

«Партия неучастия» ширится (и не только у нас, но и, судя по некоторым признакам, во всем мире). И это доказывает, что по требность в подлинной демократии, в подконтрольной народу и вменяемой власти, в надежной защите прав и свобод каждого человека, в лучших людях во главе государства в России не убы вает, а, напротив, растет стремительно. Что народу, по большому счету, все еще небезразлична его собственная судьба (а не судь бы тех или иных идей, партий и политиков).

Глеб Успенский дал в 1882 году в очерках «Власть земли» удивительно глубокое определение интеллигентности, под кото рое подпадает вся русская литература:

«Вот так же и насчет сердца человеческого: один дерет с дру гого шкуру — и не чувствует; ему довольно знать, что нельзя иначе... А другой, и издали глядя на это зрелище, не только сам ощущает боль сдираемой кожи, не только чувствует страдание обдираемого человека, но имеет даже дерзость считать этот не избежный акт возмутительным и жестоким, имеет даже дерзость закричать издали: “Что вы делаете, проклятые!” — хоть и зна ет, что они не виноваты.

Человек с таким сердцем, с таким чувством и чувствитель ностью и есть, как мы думаем, человек интеллигентный».

Нет, не случайно нас давно уже уговаривают отречься от этого слишком русского, слишком человеческого, такого непонятного

идаже угрожающего для героев наших дней понятия — интел лигенция. Не случайно долбят, что до революции интеллиген ция работала на погибель России, а после, в советские годы, и вовсе канула в небытие (так что остается недоумение, скорбеть нам предлагают по утрате или радоваться).

Был ли Глеб Успенский демократом?..

«...Только кажется, что человечество занято торговлей, до говорами, войнами, науками, искусствами, — писал Лев Тол стой в те же 1880 е годы, — одно дело только для него важно,

иодно только дело оно делает — оно уясняет себе те нрав ственные законы, которыми оно живет. Нравственные законы уже есть, человечество только уясняет их себе, и уяснение это кажется неважным и незаметным для того, кому не нужен нрав ственный закон, кто не хочет жить им. Но это уяснение нрав ственного закона есть не только главное, но единственное дело всего человечества».

Был ли демократом Толстой?

Федор Достоевский признавался: «Я никогда не мог понять мысли, что лишь одна десятая доля людей должна получать выс шее развитие, а остальные девять десятых должны лишь послу жить к тому материалом и средством, а сами оставаться во мра ке. Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши девяносто миллионов русских (или там сколько их тогда наро дится) будут все, когда нибудь, образованы, очеловечены и сча стливы».

Был ли демократом Достоевский? Или, может быть, упот ребление девяти десятых людей в качестве навоза для пущего

процветания малой кучки — это и есть демократия, а всеобщая образованность — такая же вредная фантазия левацкого толка, как и повальное счастье?..

Отвечая в 1901 году Синоду на свое отлучение, Толстой при водит слова Колриджа: «Тот, кто начнет с того, что полюбит хри стианство более истины, очень скоро полюбит свою церковь или секту более, чем христианство, и кончит тем, что будет любить себя (свое спокойствие) больше всего на свете».

«Я шел обратным путем, — замечает Толстой. — Я начал с того, что полюбил свою православную веру более своего спокой ствия, потом полюбил христианство более своей церкви, теперь же люблю истину более всего на свете. И до сих пор истина со впадает для меня с христианством, как я его понимаю».

Глеб Успенский называл идущую от сердца правду народной интеллигенции «божеской» и напрямую связывал ее с христи анством: «Наши интеллигентные прародители были так умны, знали, должно быть, так хорошо народную массу, что для общего блага ввели в нее “христианство”, то есть взяли последнее слово и притом самое лучшее, до чего дожило человечество веками стра даний. И слово это, проповедовавшее высшую степень самоот речения, они не побоялись внести в среду людей, которые “зве риным обычаем живяху”».

Кто же наследует христианской истине: русские классики или наши неофиты, готовые едва ли не всех их отлучить от «привати зированного» ими христианства, оттого что глубина и искренность такой любви к ближнему, чистота такой правды, по пословице, колет глаза?

Занимательные, если углубиться дальше в сравнения, откры ваются параллели. Поучительные и наглядные, будто с умыслом для иллюстрации заготовленные. Со слов Дмитрия Шушарина мы уже знаем, что религиозный философ о. Сергий Булгаков спорил с папой Львом XIII, возражая против освящения Церковью част ной собственности и основанного на ней общественного строя, от давая приоритет — свободе человека. Лев XIII был в каком то смысле фигурой «знаковой», не обошел его своим вниманием и Глеб Успенский. Посмотрим, что же видит русский публицист из дру гого времени и с другой точки зрения, нежели о. Сергий Булгаков:

«Чтоб яснее было видно, что мы считаем злом и что добром, приведем следующие два примера.

Как известно, при открытии банка Бонту его святейшество папа Лев XIII взял для поддержания репутации этого банка ак ций на пятьдесят тысяч франков. Подержав их у себя некоторое время, святой отец почуял, что дела банка ненадежны, и поэто му, улучив удобную минуту, когда акции банка, купленные по четыреста франков, достигли цены двух тысяч четырехсот фран ков, продал их и таким образом ни за что ни про что положил себе в стол двести пятьдесят тысяч франков чистого барыша.

В тот самый день и в том же самом нумере газеты, в котором было напечатано это радостное известие, среди разных ежеднев ных мелочей было рассказано такое происшествие: недалеко от Кенигсберга, в одной прусской деревне, крестьянка зарезала своих пятерых детей и сама хотела утопиться... Ее вытащили, а когда привели в чувство и стали расспрашивать о причине ее жестокого поступка с детьми, ее отчаяния, то она сказала в свое оправдание (!), что она выбилась из сил на работе. Муж ее, изувеченный в последнюю славную франко прусскую войну, не мог работать. Вся тяжесть труда лежала на ней, и вот она, измучившись, вы= бившись из сил (буквально!), решила выйти из жизненных тис ков таким решительным и ужасным образом».

Позиции у оппонентов папы Льва XIII разные, слова разные, да говорят они, кажется, об одном и том же.

Успенский резок. Но такова картина современной ему жизни, такова ее правда, и не нам, погрязшим в трагическом абсурде своей эпохи, поправлять писателя.

Иначе выходит: Толстой нам про игольные уши, сквозь кото рые верблюду пройти удобнее, нежели богатому войти в Царство Божие, а Латынина его, Толстого, кроет Кейнсом: «...рост бо гатства не только не зависит от воздержания состоятельных лю дей, как обычно думают, но скорее всего сдерживается им».

Набраться бы сегодня мудрости и попытаться понять, что за ставляло наших предшественников, по словам Игоря Дедкова, «жить, думать, писать так, а не иначе, и упрямо настаивать на своем понимании вещей?».

Этот вопрос безвременно ушедший из жизни критик и публи цист обращал, впрочем, не к ним — к себе и своим соратникам. И делал это с полным правом: кажется, именно обруганные «ше стидесятники» были, в лучшей их части, последними, в ком не вызывало иронической усмешки слово «совесть», кто еще знал о

существовании народа, жил одними с ним бедами и сумел донес ти до наших дней огонек «живой любви к людям». (Напомню: это слова С.Л. Франка.) Всего лишь огонек, малую часть того жаркого пламени, что разожгла русская литература XIX века и что впоследствии согревал, без преувеличения, всю мировую куль туру, а возможно, и прямо уберегал человечество от гибели в его слепых блужданиях над пропастями в XX веке. И если этот ого нек погаснет, если мы «профукаем» бесценное наследство, в оче редной раз поражая иностранцев бессмысленной и непристойной расточительностью, под угрозой окажется не только литератур ная традиция — само существование русской нации.

Замечательный факт: сколько всего произошло в стране с кон ца 1950 х годов — менялись правители, идеологии, обществен ный и государственный строй, границы, даже имя отечества стало другим — а Дедков ни разу с тех пор не сворачивал с выбранного однажды пути, не ловил лихорадочно последние указания сверху, не «перестраивался». Конечно, развивался — непрерывно, дина мично, многосторонне, дай Бог каждому! — но только в соответ ствии со своими наблюдениями и мыслями, с жизненной правдой, не имея при этом никакой нужды поворачивать вспять и отрекать ся от своих убеждений. Завидная судьба! Не потому ли, что в ос нове убеждений этих лежало совестливое отношение к жизни и к людям, выработанное русской литературой?

«Правители, которых можно желать, — записал критик в своем дневнике еще в 1969 году, — должны были бы согласовы вать свои нравственные, этические принципы (рекомендуемые народу) с принципами и идеалами русской классической литера туры, потому что в ней более, чем в чем то ином, выразилась национальная философия, национальный идеал или лучше ска зать — истина русской жизни. Иначе образуется (образовался) разрыв между тем и другим, и первое не выдерживает сопостав ления, которое происходит постоянно, незаметно и неотвратимо. Избежать его можно, лишь запретив русскую классическую ли тературу, что невозможно».

Поверим этому слову. Последний праведник в русской лите ратуре (по близости к нам, но, надеюсь, не в ее истории), Дедков не мог ошибиться.

ПОРТРЕТЫ

РОДИНА ЖИВУЩИХ ЗДЕСЬ

Игорь Дедков и Кострома

Это самое место, которое ты называешь изгнанием, является родиной живущих здесь.

Боэций

1 Меня пригласили в Кострому на чтения, посвященные памяти

Игоря Александровича Дедкова.

Этот город знаком мне с давних пор. Когда то наша большая семья жила в райцентре в полусотне километров от Костромы. Отец, выходец из кинешемских крестьян старообрядцев, служил в то время редактором местной газеты, а «для души» занимался историей старообрядчества, отыскивал следы распыленных по всему свету земляков, добивался доступа к засекреченным архи вам, выписывал редкие книги из Ленинки и Публички. Он рабо тал над диссертацией, писал очерки о старине — быте и верова ниях крестьян. Часть этих очерков удавалось напечатать в костромской областной газете.

Хорошо помню, как отец, возвращаясь из очередной поезд ки в Кострому, с радостным недоумением рассказывал о моло дом сотруднике этой газеты, выпускнике журфака МГУ Игоре Дедкове, который не только с искренним интересом его, отца,

выслушивал, но и брал под опеку, и доводил его странноватое, совсем не модное в ту пору «инакомыслие» до газетной полосы.

Надо знать, чем была областная партийная газета: это вам не зараженная столичным либерализмом «Правда», это — «Север ная правда», задубевшая настолько, что не таяла ни в какую от тепель. Надо было видеть инвалида Отечественной и коммунис та со стажем, заявлявшегося с палочкой к молодому бесправному журналисту и выкладывавшего ему на стол нечто ностальгичес кое о староверах...

Дедков годился моему отцу в сыновья. В ту пору мы не подо зревали, что он, москвич, попал в Кострому «добровольно при нудительно» — фактически был выслан из столицы под присмотр местных властей за то, что, будучи студентом, комсомольским вожаком, поверил в социализм с человеческим лицом.

А спустя годы уже я, студент Литературного института, при езжал в Кострому к Дедкову — к тому времени известному ли тературному критику, инакомыслие которого только украшало его репутацию — за нелицеприятным отзывом, напутствием, духов ной поддержкой.

Не скажу, что Дедков меня нахваливал или как то особенно ко мне благоволил. Да и популярность его была «широкой в уз ком кругу», такого рода, что не давала ему ни тиражей, ни офи циальных почестей, ни житейских благ. Он с семьей так и оста вался в Костроме, жил бедно, блистательные книги его проходили по инстанциям с огромным трудом и задержками, статьи безбожно резала цензура. Время было холодное, расхищенное, беспутное. Такое, что — без всяких метафор — хотелось выть.

Мне повезло, судьба свела меня в ту пору с двумя талантли вейшими опальными писателями из поколения «шестидесятни ков» — доставшимся мне по наследству Игорем Дедковым и наставником в Литинституте Андреем Битовым. Их примеры нравственного самостояния помогали выжить. Кажется, между собой они (такие разные!) даже не были знакомы. Позже Дед ков с уважением напишет в дневнике об «изощренной форме твер дого, даже вызывающего инакомыслия» у Битова...

Тогда, в самом начале 1980 х, Дедков в своей тесной, за валенной книгами костромской квартирке советовал мне по меньше думать о том, что делается «на улице», и выстраивать с помощью воображения собственный мир: «Открываешь

дверь — а там каменная мостовая, цокот копыт, газовые фо нари; другая эпоха, другой город...». Призывал к терпению. Терпеть — докуда? И есть ли чего ждать?..

Сейчас я понимаю, что сам он так, как советовал по милосер дию своему, не жил ни минуты. Вот строчки его дневника, отно сящиеся примерно к тому периоду:

«Писать что то, уводящее в прошлое, значит, отвлечься от себя, сегодняшнего...

Жить мешает воображение.

Жаль последнего таракана с его неразделенной любовью. Жаль кошку, собравшуюся родить и жадную до еды.

Жаль людей, но если на этом сосредоточиться, жить невоз можно».

Есть разные способы откликаться на не устраивающую вас реальность. Можно отгородиться от докучного мира глухим забором — деньгами ли, высокой ли должностью, а то и про сто сознанием собственной избранности — и на этом выгоро женном пятачке, в этой всамделишной или воображаемой кре пости решить, что вам нет никакого дела до происходящего снаружи, что вы лично не имеете к этому никакого отноше ния. Так возникает горько осмеянная Дедковым схема жизни, «где, почти по Брехту, нищие нищенствуют, гулящие гуляют, воры воруют, ораторы ораторствуют, торгаши торгашеству ют, бесстыдные бесстыдствуют, демократы донашивают де мократические одежды, сталинисты перелицовывают старые кителя, а бедствующие бедствуют». Другой путь — биться головой о стену, пока не размозжишь голову или, что бывает куда реже, не пробьешь в стене дыру. Но и при удаче резуль тат непредсказуем: там, за стеной — рай ли ждет? Есть и еще возможность. Не паниковать, но и не смиряться. Глядеть прав де в лицо и всякий раз делать сознательный выбор, за кото рый найдешь мужество ответить завтра перед собой, людьми и Всевышним. Ведь легко, кажется, перечеркнуть прошлое страны, жизнь других поколений («чужая!»), но свою жизнь, свои худые дела не зачеркнешь, они до конца будут влачиться за тобой тяжкими гирями. Что еще?.. Жалеть людей, пони мая, что им, в общем, не легче, чем тебе. Болеть душой за все, что происходит вблизи и вдалеке, потому что все это твое дос

тояние, твоя единственная жизнь, и никакой другой уже не будет. Трудиться...

Людей, идущих этим путем, немного, в народе их исстари зо вут праведниками. В жизни других, более слабых, большинства, они — как путеводные маяки. Именно таким человеком и был Игорь Дедков.

2 Но я начал с Костромы. В последней, уже после смерти авто

ра вышедшей книге «Любить? Ненавидеть? Что еще?..» Дед ков описывает свое прибытие в мае 1958 года в город, где сужде но ему было прожить три десятка лет («приехал в Кострому работать. Позже понял, что приехал жить», — скажет он об этом много лет спустя). Не без робости берусь я цитировать это длин ное, но совсем не скучное, яркое описание. Хочется, чтобы чита тель не пропустил его, вгляделся в нарисованную Дедковым кар тину повнимательнее. Слишком уж много говорит она и об авторе, и о русской провинции, да и о каждом из нас.

«Там, куда я забрел, сойдя с пристани и долго гуляя плутая в заволжских улочках, переулках и тупиках, улица внезапно раздви нулась по деревенски, образуя большую зеленую поляну, всю — в солнце. И дома обступали ее то ли деревенские, то ли дачные, полу закрытые бело розовыми и сиреневыми облаками дружного майс кого цветения, посверкивая из за заборов чистыми стеклами веранд, слепя свежим жестяным скатом одной из крыш. У калиток, на ска меечках — цветастые платья, сарафаны, белые рубашки мужчин, строгие старушечьи платки, и невидимый мне гармонист, в спазме светлой печали выводящий: “На сопках манчжурских воины спят...” Захмелевшие веселые парни полулежали на траве, сбившись в кру жок, хохоча и дурачась; отброшенная пустая бутылка скатывалась в придорожные молодые лопухи. Догорал костер из прошлогодней листвы, и легкий дымок голубовато слоился в мареве жаркого пол дня. Дети играли в круговую лапту, и ловкая девчонка, высоко под прыгивая, увертывалась от азартно пущенного мяча. Чувство, вдруг охватившее меня, было неожиданным, но знакомым. Когда оно под ступает, сердце сжимается, как от любви и жалости к близкому и родному человеку... Я пересекал ту поляну стеснительно, опасаясь как то стронуть ее домашность, снова и снова ощущая себя чужим в

этом городе и с неловкостью неся среди незнакомых, чужих лиц свое, тоже незнакомое им чужое, заезжее лицо...»

Именно этот отрывок я зачитал в своем выступлении в Костро ме. И добавил, что в нашей литературе последних десятилетий, в лучших образцах в общем то народолюбивой и совестливой, я не знаю примеров более чистого и совестливого отношения к своему народу и своей стране.

Столичных литераторов на чтения съехалось немало, но главны ми, конечно, были сами костромичи, битком набившиеся в читаль ный зал областной научной библиотеки. Рассуждали о жизни и ли тературе, спорили, но о Дедкове говорили с редким единодушием, горячей любовью и почему то надеждой, как если бы он был рядом.

Видно было, что для всех этих разных людей Игорь Дедков ос тается прежде всего примером (гражданина, семьянина, учителя — каждый добавлял к идеальному образу свою краску), и значение этого примера с годами не убывает, но приобретает все большую значимость.

В чем же эти значение и сила? В чем тайна человека, в наше эгоистичное и жестокое время не разобщающего, но сплачивающего людей, врачующего их души? Над этими вопросами я продолжал думать и по дороге с заседания в гостиницу.

Пустынная улица. В торговых рядах — скучающие лавочники с однообразным и скудным набором импортной дешевки. Очередей, правда, нет, да и вообще покупателей почти не видно. Чуть не поло вина магазинных дверей наглухо забиты, и кажется: закрой осталь ные — урона не будет. Страна уже пережила торговый бум — един ственное из наших экономических «чудес».

Ветреная набережная Волги. Задом к бескрайней воде Ленин на несоразмерно огромном, массивнейшем постаменте, достойном крей сера «Аврора». А чуть далее, лицом, наоборот, к реке — высокое изваяние Ивана Сусанина, вставшее тут уже на моей памяти. При взгляде на него всякий раз вспоминаются мне слова Достоевского из «Дневника писателя» о том, что в Костроме «бронзовую руку у Ивана Сусанина отпилили и в кабак снесли; а в кабак приняли!». Опыт учтен: нового Сусанина сделали из камня.

Возле бара «Бочка» — лужи в глубоких колеях, оставлен ных буксовавшим грузовиком. Парикмахерская, как и поло жено, «Чародейка». Нечто загадочное под вывеской «Воль фович. Круглосуточно 24 часа» (уж не о Жириновском ли