Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

ние ее определенными правилами, оправдывающимися известными принципами права государственного, индивидуальной свободы, социального интереса и т. д. Некоторые из этих правил имеют характер запретительный, а некоторые характер творческий (Best, р. 32: «Some of these rules are of an exclusionary nature, and reject as legal evidence facts in themselves entitled to consideration; others again are what may be called investitive, i. e. investing natural evidence with an artificial weight»). Первые выбрасывают вон из числа доказательств, на которых суду дозволено строить свое убеждение, факты, которые сами по себе могли бы служить доказательствами; вторые – дают известному доказательству искусственный вес. Законодатель, отказавшись от определения наперед силы доказательств, не отказывается, да и не может отказаться от определения тех условий, при которых истина должна быть исследуема на суде. Создавая при этом общие правила, он иногда стесняет естественное исследование истины какимнибудь искусственным правилом, каким-нибудь ограничением, мешает даже, быть может, в ином случае открытию истины, но зато предупреждает массу ошибок, могущих гибельно действовать на свободу людей или интересы правосудия1. Так, законодатель по возможности ограничивает произвол судьи и старается, не уничтожая свободы его разумения, сделать по крайней мере очевидными для всех источники, которыми суд пользуется для открытия истины. Таким образом судье запрещено решать дело по тем сведениям, которые он мог собрать о деле частно, не в качестве судьи. Судья должен находиться в состоянии законного неведения дела и может решить дело по тем только доказательствам, которые представлены на суде. Сюда относятся следующие максимы права английского: «Non refert quid notum sit ju-

particular instances exclude the truth, and so work injustice; but the mischief is immeasurably compensated by the stability which the general operation of the rule confers on the rights of men, and the feeling of security generated in their minds by the conviction that they can be divested of them only by the authority of law, and not at the pleasure of a tribunal».

121

dici, si notum non sit in forma judicii»; «De non apparentibus et non existentibus eadem est ratio»; «Idem est non esse et non apparere»; «Quod non apparet non est»; «Incerta pro nullis habentur» и т. д. Все эти положения не выдерживают критики с точки зрения логической, но с точки зрения процессуальной они имеют громадное значение. Другое правило английского права заключается в требовании ясной и открытой (open and visible; Best, 37) связи между доказательством, допускаемым на суде, и factum probandum. Сюда относятся максимы: «Nemo tenetur divinare»; «Probationes debent esse evidentes – (id est) perspicuae et faciles intelligi», составляющие, собственно говоря, выводы из основного принципа, проходящего через всю систему английского права: «In jure non remeta cansa, sed proxima spectatur». «Один или два примера, замечает Бэст (38), объяснят этот принцип. Если следить вещи до их последних причин, то конечная причина появления обвиненного на скамье подсудимых может быть найдена в его родителях, в его воспитании, в примере других, в самом законе, и, наконец, в самом даже судье, который его будет судить. Однако трибунал не может входить в расследование подобных причин и должен ограничиться ближайшей – действием обвиняемого». – Далее. При исследовании фактической достоверности, например, в сфере истории, исследователь не связан никакими сроками. Напротив, при исследовании уголовной достоверности, судья ограничен временем. «Interest reipublicae ut sit finis litium». «Ne lites immertales essent, dum litigantes inortales sunt». Историк может отложить решение вопроса, пока явятся новые материалы; судья не может откладывать дела и сказать сторонам: «Я приостанавливаю дело до открытия новых материалов». Подсудимый – не ученый вопрос, не книга, появление которой может и запоздать; подсудимый – человек, участь которого должна быть решена по возможности быстро. Только в старом следственном процессе, где существовало «оставление в подозрении», absolutio ab instantia, подсудимый рассматривался как ученый вопрос, который откладывается и поднимается опять,

122

при открытии новых материалов для исследования его. По началам же правильного правосудия, вопрос о виновности разрешается один только раз и – окончательно. Далее законодатель создает искусственные правила, имеющие ту или другую цель. Так, раз вершенное дело считается, за исключением некоторых случаев, навсегда оконченным. Решение считается истиной. «Res judicata pro veritate accipitur»; «Judicium pro veritate accipitur»; «Interest reipublicae res judicatas non rescindi»; «Infinitum in jure reprobatur»; «Nemo debet pro una causa bis vexari». Ясно, что, с точки зрения достоверности, положение: res judicata pro veritate etc. не выдерживает критики; но такое положение, в сфере юстиции, безусловно необходимо. Что, наконец, может быть искусственнее и даже жесточе общего положения, смягчаемого только институтом присяжных, положения: «Ignorantia juris neminem excusat»? Правило это необходимо, а между тем оно считает известное положение доказанным, несмотря на очевидную его произвольность во многих случаях. – Само приведение тех или других доказательств часто ограничивается законодателем по соображениям, совершенно чуждым требованиям исследования истины. Вообразим, что какое-нибудь ничтожное дело требует вызова множества свидетелей из самых отдаленных частей государства. Неужели же для того, чтобы дать А средство доказать какую-нибудь обиду, мы будем отрывать от занятий и подвергать разным затруднениям множество лиц? Конечно, нет. Суд откажет А и будет также прав, как и законодатель, дающий суду такое право отказа. Дальнейшая особенность уголовной достоверности заключается в том, что законодатель, создавая правила для исследования фактической достоверности на суде, должен обращать внимание на то влияние, какое оказано будет известным приговором на общество, на его мнение и настроение. Оправдание виновного и осуждение невинного – оба эти приговора, с точки зрения логической, едва ли чем друг от друга отличаются. Словом, трудно сказать, чтобы с точки зрения логики один был лучше или хуже другого. Но если мы

123

обратим внимание на впечатление, которое каждый из них производит на общество, мы должны будем признать, что вред от приговора, осуждающего невинного, несравненно значительнее того вреда, который получается от оправдания виновного. Когда виновный вырывается из рук правосудия, мы шокированы, но, в конце концов, мы скоро это забываем. Кто не знает, что юстиция поражает далеко не всех виновных? Кто не знает, что она, при всех своих стараниях, и не может этого достигнуть1? Но когда мы видим, что человек невиновный страдает от незаслуженного наказания, ничто не может нас успокоить. Факт сам по себе так возмутителен, он так резко идет против справедливости, что ничто не может утешить скорби общества. Общество начинает с ужасом смотреть на суды, которые делаются орудием вопиющего неправосудия. Вот почему законодатель, для предотвращения такой ужасной вещи, как осуждение невинного, принимает принцип, вовсе не вытекающий из общего учения о достоверности, именно: «в случае сомнения решение должно быть в пользу подсудимого». Принцип этот так важен, что его даже формулировали в виде известной юридической пословицы: «лучше освободить десять виновных, чем осудить одного невинного». А между тем, с точки зрения исследования истины, сомнение в деле может быть истолковано как в пользу подсудимого, так и против него, потому что, с такой точки зрения, исключительно имеется в виду только фактическая достоверность результата исследования, а не те или другие его социальные последствия.

В юстиции же принцип – in dubio in mitius должен считаться священным2. Он принят во всех законодательствах и

интересах правосудия, что из него не следует делать никаких исключений. Но так не все думают. Бэст (р. 53) с негодованием приводит следующее место из одного сравнительно нового трактата по каноническому праву: «Plus praestant praesumptiones in causis civilibis, quam in criminalibus, in quibus nemo ex solis conjecturis, etiam vehementibus condemnandus est;

124

составляет начало самое непоколебимое в праве уголовном. Из всего сказанного можно видеть, что уголовная достоверность имеет свои особенности, объясняющиеся характеристическими свойствами сферы уголовной юстиции. Эти особенности приводят к тому, что в каждом законодательстве

excepto crimine haereseos, cujus suspectus tanquam haereticus condemnatur, nisi omnem suspicionem excuserit». Devotus, Inst. Can. vol. 2, p. 116. Paris. 1852. – Другой более замечательный – пример оппозиции правилу – in dubio in mitius мы находим у известного английского философа Пэлэ, рассматривающего это правило как популярный принцип, весьма вредно влияющий на отправление правосудия. Освобождение виновного представляется ему столь опасным в сфере юстиции, имеющей целью «устрашение наказанием», что он советует судьям не слишком поддаваться страху осудить невинного. Вероятно, на случай осуждения невинного человека он запасает их следующим утешением: «тот, говорит он, кто падает жертвой судебной ошибки, должен быть рассматриваем как гражданин, павший за свое отечество, потому что он страдает от применения правил, действием которых поддерживается благополучие общества». К каким результатам приводит иногда бессердечная философия, имеющая в виду одну цель – благополучие общества – и забывающая, что счастье последнего заключается в счастье отдельных людей! Бэст, критикуя мнение Пэлэ, справедливо замечает: «нужно иметь сильное воображение, чтобы найти аналогию между солдатом, падающим в защите

своей страны, и гражданином, убиваемым (butchered) совершенно хладнокровно под видом отправления правосудия. Первый падает с честью, его память чтится, о его семействе заботятся; второй не только не имеет утешения в сочувствии других людей, а, напротив, видит себя обесчещенным и оставляет по себе имя, ничего не возбуждающее, кроме ужаса и презрения, до тех пор, пока, быть может, с течением времени его невинность не станет очевидной. Такое открытие, конечно, возбудит в обществе ужас и отвращение к состоянию необеспеченности, в котором оно живет». В сочинении сэра Самуэля Ромильи есть прекрасная, истинно красноречивая страница о том ужасном моральном вреде, какой влекут за собой осуждения невинных (см. его Observations on the criminal law of England). «Такие случаи, замечает он, порождают не одно, а два зла, – освобождение виновного и осуждение невинного (a twofold evil must be incurred, the escape of the guilty as well, as the suffering of the innocent). В толпе, присутствующей при казни невинной жертвы, может быть, стоит настоящий убийца и смеется в душе над тупостью правосудия (imbecility of the law)! Вид этой казни делает его еще более дерзким в продолжении опасной карьеры преступника».

125

есть известная теория достоверности, которая – мы повторяем это еще раз – должна быть строго отличаема от формальной теории доказательств. Формальная теория доказательств совершенно исключает убеждение судьи и старается наперед определить силу, вес доказательств. При господстве такой теории судья занимается не исследованием события, истины, а решением вопроса: имеет ли данное доказательство указанные

взаконе объективные критерии? Напротив, господствующая ныне теория доказательств основана на совершенно другой идее. Идея эта заключается в том, что судебно-уголовная истина есть результат внутреннего убеждения судей и что нет возможности предписывать совести судьи законы о том, что считать доказанным и что нет? Это убеждение должно быть внутреннее, т. е. свободно составленное, а не предопределенное каким-нибудь внешним от закона исходящим критерием. Но, давая полный простор, свободу судьям при образовании убеждения, закон, как уже замечено было выше, сохраняет право указать условия, при которых доказательство должно быть исследовано, наметить пути, скорее и ближе всего ведущие к истине, исключить некоторые доказательства, хотя иногда и дающие достоверность, но, говоря вообще, могущие породить фатальные ошибки. Все эти правила могут быть названы правилами о допустимости1 известного доказательства на суде. Но раз оно допущено, присяжные обсуждают его силу по своему внутреннемуубеждению,ничемнестесненному.При этой оценке они могут руководствоваться правилами, выработанными практикой о силе тех или других доказательств, но это уже не обязательные нормы, а руководство, совет опыта, совет судьи. Таким образом, правила о допустимости доказательств составляют ту теорию достоверности, которая одна только и может иметь силу в суде присяжных. Разработка ее должна быть основана на тех или других принципах уголовного процесса, принятых

вданном законодательстве. Составители нашего Устава уг. су-

1«Admissibility of the evidence», см. Best, ib.; Taylor, ib.; Powell, ib.

126

допр. 1864 г. ясно и отчетливо понимали идею, которую мы здесь развиваем, как это и видно из мотива к ст. 766: «Впрочем было бы ошибочно думать, говорит он, что в тех государствах, где в законах о судопроизводстве нет вовсе постановлений о доказательствах, не имеется также никакой теории доказательств. Напротив, у них есть твердая рациональная теория, тщательно обработанная наукой, охраняемая и развиваемая юриспруденцией. Многие сочинения о доказательствах способствуют уразумению сей теории между юристами и распространяют понятия о ней в народе. В самой Англии сия теория развита в высшей степени и охраняется с неимоверной заботливостью». Правила о допустимости уголовных доказательств и о методе их разработки на суде должны быть основаны на сущности судеб- но-уголовной достоверности. Присяжные должны быть поставлены в благоприятные для выработки убеждения условия. Вот почему законодатель, создающий эти условия, должен глубоко проникнуть в психологическую сущность и моменты образования человеческого убеждения. Все должно быть основано на этом фундаменте. Все, что необходимо для образования такого убеждения, должно быть дано присяжным. Словом, присяжные должны быть поставлены в такое положение, чтобы образование их убеждения ничем не было стесняемо, чтобы, напротив, оно находило в правилах процесса пособие и благоприятную сферу. Спрашивается теперь, могут ли присяжные, не знающие правил процесса, или, как мы называем эти последние, – теории доказательств, правильно оценивать силу последних? На это нужно дать ответ утвердительный. Как уже было нами замечено, присяжный может и не знать, почему данное доказательство исследуется таким, а не другим способом, и все-таки он может оценить его силу. Присяжный может и не знать мотивов, в силу которых отвергается одно доказательство и в силу которых допускается другое; но раз ему представили его для оценки, он может ее сделать и не имея знания теории процесса. В тех же случаях, где знание известного процессуального правила оказывает

127

влияние на оценку силы доказательств, председатель, дающий присяжным наставление о весе доказательств, может им объяснить этоправило.Такоеизъяснение не представляет затруднений, потому что правила процесса просты и могут быть сделаны понятными для каждого1.

ющей о только что затронутом вопросе (см. Revue de droit international et de législation comparée, статья Etudes sur l’institution du jury en Russie, 1871, N IV, p. 590): «Спрашивается, имеют ли присяжные знание правил процесса? Понятно, что нет. Спрашивается далее: могут ли они обойтись без такого знания, при оценке силы доказательств? Тем, которые колебались бы при ответе на этот вопрос, мы поставим другой вопрос: могу ли я, который не знает законов, на которых основан стереоскоп, могу ли я видеть в нем изображения так точно, как и какой-нибудь глубочайший специалист по части физики? Или: могу ли я, никогда не занимавшийся законами света, пользоваться лорнеткой так точно, как, положим, профессор Гельмгольц? Конечно, могу, предполагая, что у меня есть зрение. То же нужно сказать и о присяжном в отношении к правилам процесса. Он не знает, что такое принцип устности, как принцип юридический, но когда он видит и слышит свидетеля, он в состоянии оценить его правдивость. Он не знает теории перекрестного допроса, но когда он видит, что свидетель под давлением этого допроса лжет, он оценит его по достоинству, оценит не хуже

Бэста, написавшего целую теорию перекрестного допроса. Присяжный не знает теории состязательности в процессе, но он будет пользоваться его хорошими сторонами, для образования убеждения. Словом, – поставленный законом в удобное для наблюдения положение, присяжный может извлекать все выгоды своего положения, не зная, что происходит за сценой, т. е. не зная тех законов, в силу которых доказательства допускаются или отвергаются, в силу которых свидетели допрашиваются таким или другим способом. Теперь нам могут сказать: «Бывают случаи, когда для оценки силы доказательства нужно иметь понятие о том или другом процессуальном правиле. Вот пример. На суде прочитывают показание свидетеля, не явившегося лично по какой-нибудь законной причине. В этом случае, для оценки силы этого доказательства, присяжный должен понимать, что письменное показание стоит вообще ниже показания устного; он должен понимать, что свидетель не подвергался перекрестному допросу и потому в данном случае нет указанных в законе гарантий достоверности. Из этого видно, что бывают случаи, когда присяжным невозможно обойтись без некоторого знания правил процесса». Мы признаем вполне

128

Мы рассмотрели сущность судебно-уголовной истины, ее природу и особенности, и нам следует теперь перейти к изложению начал судебного следствия. Начала этого производствадолжныбытьпостроенынаосновах,вытекающихиз природы, уголовной очевидности. Из всего же, что нами было сказано в этой главе, видно, что судебно-уголовная достоверность

справедливость этого возражения. Не нужно, однако, преувеличивать ту дозу истины, какая заключается в нем. Чтобы решить возникающий здесь вопрос, нужно прежде всего отбросить юридическое лицемерие и спросить себя: в самом ли деле принципы судопроизводства составляют такую науку, которая может быть доступна только тому, кто занимается ею специально? Мы отвечаем откровенно и прямо: нет? Принципы судопроизводства суть не что иное, как правила простого здравого смысла, доступные пониманию каждого, кто не лишен здравого смысла. Едва ли вы найдете такого человека, который не понял бы популярного объяснения их. Конечно, простой человек не поймет вас, если вы будете говорить ему о них в технических выражениях. Он не поймет вас, если будете говорить о «принципе устности», но он вас вполне поймет, если вы ему скажете: «чтобы судить, каков человек свидетель, его нужно видеть и выслушать лично». Простой человек не только поймет это, но он еще подумает: «как же иначе? Как же можно судить о человеке не видевши его!». Простой человек не поймет вас, если вы будете ему говорить

о «принципе состязательности», но он вас отлично поймет, если вы ему скажете: «прокурор говорит, что подсудимый украл, а защитник, что – нет. Выслушайте обе стороны и судите сами». Простой человек с недоумением посмотрит на вас, если вы ему скажете: «бремя доказания лежит на плечах обвинителя»; но он вас как нельзя лучше поймет, если вы ему так объясните этот принцип: «по здравому смыслу, кто утверждает что-нибудь, должен это доказать. Прокурор говорит, что подсудимый убил человека. Ясно, прокурор должен это доказать. Если прокурор не представляет доказательств, то подсудимому и защищаться невозможно, так как он не знает, почему именно прокурор взводит на него обвинение? Для ясности, я дам вам пример. Вы в толпе. Вдруг вас хватают, обвиняют в воровстве часов и говорят: «докажите, что вы не украли, и мы вас отпустим». Ясно, что вы ответите: «это – ваша обязанность доказать, что я украл, а не моя – что я не украл. Почему именно вы думаете, что я украл?» – Таким образом, мы думаем, что есть всегда возможность популярно объяснить принципы судопроизводства, где они нужны присяжным для оценки силы известного доказательства.

129

есть внутреннее убеждение людей, основанное на анализе доказа-

тельств, представленных за и против подсудимого и укрепленное1

общим впечатлением, оставленным всеми обстоятельствами дела,

взятыми в совокупности. Анализ этого определения и укажет нам те начала, которые должны быть положены в основу судебного следствия, для того, чтобы присяжные имели полную возможность выработать себе правильное убеждение о деле.

тим этим словом указать, что «общее впечатление» дает необходимую для активности убеждения энергию. Активным убеждением мы называем такое состояние нашей веры во что-нибудь, когда мы в обыкновенных делах готовы приступить к действию, основываясь на ней.

130