Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

III.

Duty is the cement which binds the whole moral edifice together; without which all power, goodness, intellect, truth, happiness, love itself, can have no permanence; but all the fabric of existencecrumblesawayfromunderus,andleaves us at last sitting in the midst of a ruin, astonished at our own desolation. — Miss Jameson. Smiles, Character, London, 1871, p. 189.

«Долг есть цемент, скрепляющий все моральное здание; без него всякая власть, доброта, ум, счастье, любовь не могут быть продолжительны: все здание нашего существования распадается, оставляя нас среди развалин, в изумлении перед собственным падением».

Величайший из юристов нового времени, Монтескье, в своем бессмертном творении – «Дух законов», показал, в исследовании различных форм правления, тот способ изучения учреждений, который один только и может дать истинно научные результаты. Во второй и третьей книгах своего великого труда он занимается различными формами правительств и устанавливает знаменитое различие между природой правительств (la nature du gouvernement) и его принципом (son principe)1. Под природой правительства он разумеет то, что его делает такой или другой формой; а под принципом – то, что им движет (Il y a cette différence entre la nature du gouvernement et son principe, que sa nature est ce, qui le fait etre tel, et son principe ce, qui le fait agir). Короче, природа правительства есть его организация, принцип правительства – человеческие побуждения, им управляющие (L’une est sa structure particulière, et l’autre les passions humaines, qui le font mouvoir).

1Oeuvres de Montesquieu, t. 2, éd. Dalibon, p. 168.

21

Затем, далее, определив организацию монархии, республики и деспотии, он находит, что принципом первой служит – честь, второй – добродетель и третьей – страх. Это меткое определение до сих пор остается самым верным. Оно по настоящее время не опровергнуто, да едва ли и будет когда-нибудь разбито, пока указанные формы правительств существуют в действительности. Но если бы даже оно и могло быть опровергнуто, все-таки метод, употребленный Монтескье, при установлении его, останется образцовым для всякого исследования политических и юридических учреждений. – Обращаясь к различным видам организации уголовного процесса, мы должны сказать, что и

вних также нужно различать структуру и принцип. Возьмем две формы суда – суд юристов и суд присяжных. Они различаются, прежде всего, в самой организации, которая для нас,

внастоящем случае, не представляет интереса, мы ее потому и оставим в стороне. Но они еще больше различаются в принципах, которые ими движут и управляют. Суд юристов имеет своим движущим началом – исполнение закона. Судья может быть человеком недобросовестным, человеком без всяких нравственных правил, человеком несправедливым, но, с формальной точки зрения, с точки зрения закона, он может исполнять требования кодекса и, в этом отношении, он будет разрешать свою задачу хорошо. Связанный законом во всех отношениях, он – автомат, исполняющий букву его. Я не хочу этим сказать, что судья не нуждается в хороших нравственных качествах, я говорю только, что в суде юристов они не так существенны, так как есть суррогат, корректив, гарантия – формальная обязанность исполнять букву закона. Если он ее исполняет неправильно, его исправляет высшая инстанция; если он ее нарушил – ему грозит наказание. Конечно, и в сфере судьи есть уголки, где закон не в силах связать его. В этом вина несовершенства человеческого права, не могущего достигнуть того, чтобы вполне заменить произвол. Но в этом состоит стремление закона в тех случаях, где дело идет о суде юристов. Правда, цель эта не вполне до-

22

стигается, и в этом заключается, быть может, главная причина, по которой народы обращаются к учреждению присяжных. Как бы то ни было, но верно, что принцип суда юристов есть исполнение закона. Его высшая добродетель – буквальное применение велений кодекса. Стремление законодателя, при такой форме суда, – возможно большее ограничение произвола судьи. Optima est lex, quae minimum relinquit arbitrio judicis (Bac. De augm. scient. lib. 8, c. 3 tit. 1, aphorism. 46; cp. Best, Law of evidence, 1870, p. 100). Судья везде имеет перед собой закон и поверяющую инстанцию. При установлении достоверности факта, он имеет или формальную теорию доказательств, определяющую наперед условия доказанности, или же, если приговор постановляется по внутреннему убеждению, он обязан его мотивировать, изложить основания своего убеждения, основания, которые могут быть обжалованы и проверены в высшей инстанции. При юридической квалификации он тоже связан законом. Закон может быть дурен, закон может считать известное деяние, совершенно безразличное, преступным, но судья обязан применять закон. Не делает он этого – его заставит сделать это высшая инстанция. Даже при определении меры наказания он связан законом. Он должен указать, почему он смягчил наказание, какие обстоятельства его к тому побудили. Словом, судья – машина, и чем более он приближается к этому образцу, тем лучше он исполняет свою задачу. Он глух и нем перед страданиями; он стремится к summum jus, совершает summa injuria, но его совесть покойна: он исполняет закон, как бы ни был жесток последний. Он не берет на себя роли исправителя законодательства; он не руководствуется справедливостью и временными потребностями общества; он – воплощенный закон, не знающий ничего, кроме самого себя. Право может сделаться уже устарелым, негодным, тянуться от поколения к поколению, «как наследственная болезнь», порождать явные страдания – ему до этого дела нет. Неподвижный, как самое это право, безжалостный, как мертвый кодекс, судья будет применять закон и будет находить утешение

23

в том, что он делает свое дело, стоит на высоте своей задачи, подчиняется своему господину – закону. Мы можем критиковать такой порядок; мы можем с ужасом смотреть на него; но мы не можем отвергнуть, что таков принцип суда юристов. Его организация, или природа, как сказал бы Монтескье – корпорация выбранных правительством чиновников, в известном числе и при известных условиях; его принцип – исполнение закона, проверяемое высшей инстанцией, исполнение, за которое судья отвечает пред законом же, своим высшим властелином, своим высшим авторитетом.

Обращаемся теперь к определению принципа суда присяжных. Мы сказали, немного выше, что суд присяжных руководствуется справедливостью при постановлении своих решений. Но справедливость есть только свойство известного решения. Кроме этой цели, в суде присяжных должен быть еще какойнибудь стимул, который подвигал бы его быть справедливым. Людичастосовершаютнесправедливостинепотому,чтоони не отличают их от справедливости, но потому, что в их мотивы вторгается какой-нибудь момент, отклоняющий их от пути правого. Между тем, присяжные не связаны законом. Они пользуются полной свободой как в сфере определения достоверности факта, так и признания деяния преступным. Они не связаны требованиями закона, которого они не знают; они могут оправдать подсудимого, явного преступника. Сколько бы ни доказывали, что они не имеют права миловать, но, в сущности, они его имеют, если не под именем права помилования, то фактически, по праву признавать подсудимого виновным или невиновным. Они не только не руководствуются предписаниями кодекса, но они даже не излагают мотивов своего решения. Над ними нет инстанции, которая поверяла бы их приговоры. Высшая для них инстанция – их внутреннее убеждение, их совесть. Нет суда, более неограниченного, чем суд присяжных; нет доверия более полного, чем то, которое общество дает этим 12 выборным. Они не знают закона, они знают только естест-

24

венную справедливость и общество, которому служат. Если закон, который им объясняют, дурен, или неясен, или противен требованиям справедливости или пользам общества, они его отменяют на деле, не давая ему применения. Они не машина закона, а, напротив, исправители закона, указатели, что право старо, негодно, несправедливо. Они управители правовой жизни общества, потому что человек, судящий преступника, действительно господин общества1. При таких обширных правах, чтó гарантирует общество в том, что приговоры присяжных будут даваться по крайнему разумению, по внутреннему убеждению совести? Первая, внешняя гарантия, есть та, что 12 человек, выбранных по жребию, совершенно не причастных делу, беспристрастны по самому своему положению. Но эта гарантия недостаточна. Если бы приходилось опираться только на нее, то юстиция не была бы вполне обеспечена. Она ручается только за отсутствие пристрастия, корыстного мотива и т. п. моментов. Истинная же опора юстиции в институте присяжных есть принцип народного суда – чувство обязанности. Чувство обязанности не чуждо, желательно и нужно и в суде юристов. Но там все-таки есть суррогат – исполнение закона.Всудеженародномнетдругойопоры,нетдругой почвы, кроме чувства нравственной обязанности – творить суд нелицеприятный, на пользу общества, во имя правды, для поддержания в обществе нравственности, во исполнение высших идеалов человечества, по которым каждый, сделавший зло, должен подлежать общественному порицанию, нести наказание, как нравственное искупление. Как в республике, по словам Монтескье, все держится на добродетели, так в суде народном все зависит от того, насколько в обществе энергично чувство

est avant tout une institution politique... L’homme qui juge au criminel est done réellement le maître de la société. Or l’institution du jury place le peuple luimême, ou du moins une classe de citoyens, sur le siège du juge. L’institution met done réellement la direction de la société dans les mains du peuple, ou de cette classe».

25

нравственной обязанности, насколько оно подвигает его к деятельности. Без этого чувства суд народный из высшего блага может превратиться в высшее несчастье. Судей, не исполняющих требований закона, можно низвергнуть, но с присяжными, постоянно приливающими и отливающими, в постоянном движении, из одного и того же источника, ничего сделать нельзя. Зараженный член можно отсечь, но когда яд распространяется в организме, разливается по мельчайшим его сосудам, тогда нет спасения: организм отравлен, для него нет жизни. Суд присяжных может сделаться величайшей воспитательной школой для народа, школой нравственности, гражданского мужества и справедливости. Но это же учреждение может сделаться неиссякаемым источником нравственной разнузданности, спутанности нравственных понятий; школой произвола, самого безграничного; деспотизма, самого грубого, самого бесцеремонного. Подставьте вместочувстванравственнойобязанностиодносознание права решать, как угодно, импульс, инстинкт, – и вы сделаете из учреждения присяжных настоящую школу бесправия. Правильно действующий институт присяжных есть прекрасная школа самоуправления, чувства законности, школа истинного права. Неправильно действующее жюри обращает все блага народного суда в их противоположности. Из сказанного ясно, что без чувства нравственной обязанности, как стимула народной юстиции, институт присяжных не может существовать нормально. Спрашивается: все ли европейские общества представляют одинаковую силу чувства нравственной обязанности? Увы! На этот вопрос нужно отвечать отрицательно. Нет общества в Европе, которое не знало бы, что такое долг, нравственная обязанность; нет общества, в котором эти слова не были бы употребляемы при всяком удобном случае. Нет понятий, которые бы так часто проповедовались. И, между тем, практически в жизни как энергический мотив чувство обязанности развито в немногих только обществах. Как ни сложна жизнь европейских народов, как она ни богата, но все-таки можно уловить ее движущий стимул в

26

данном обществе. Исторические обстоятельства и особенный ход развития сделали то, что в английской, например, жизни основным мотивом должно быть признано чувство нравственной обязанности. Английская масса подвигается этим девизом на самые высокие проявления самопожертвования. Иные народы зажигаются принципами славы, бескорыстным служением человечеству; но английская масса подвигается мотивом нравственной обязанности. Можно вполне согласиться с Тэном (ib.), что в Англии чувство долга (duty) есть девиз, проходящий через все слои общества, от самого маленького до самого знатного члена его. Ничто так не характерно для нации, как то слово, которое к нему обращают в торжественные исторические моменты для воодушевления его, для возбуждения его героизма, его энергии. И едва ли что-нибудь лучше рисует характер старой Англии, как тот клич, который к нему обратил Нельсон перед трафальгарской битвой. Он не говорил ни о военной славе, ни о великости нации. Он сказал простое слово, глубоко проникающее в сердце англичанина. Он сказал только: «England expects every man to do his duty!» («Англия надеется, что каждый исполнит свою обязанность»). И последними словами Нельсона были тоже слова простые, понятные для Англии: «I have done my duty; I praise God for it!» – («Я исполнил свою обязанность

– я благодарю за то Бога»)1. Стоит присмотреться к подробностям английской жизни, чтобы убедиться,чточувстводолга,чувство нравственной обязанности составляет идеал общественный, посильное осуществление которого составляет предмет высшего самолюбия. Оттого так и ценится в Англии личный характер, твердость принципов. Высшим порицанием там можно почесть признание человека: «no character». Такое воззрение – последствие выработки понятия личности, которое, в свою очередь, есть результат высокого общественного развития страны. Английская история представляет удивительную галерею гражданских характеров, изучая которую англичанин находит образцы, почву

1Smiles, Character, 1871, p. 197.

27

для своей деятельности. Развитие характера в Англии выражается в одном очень замечательном факте: нигде так литература биографическая не развита, как в этой стране. Это – признак, что личность там изучается в подробностях, что жизнь ее не проходит для потомства бесследно. У нас все ищут законов исторического развития, и биография никого не интересует. Даже более, – биографии навлекают гнев нашей журналистики: они презрительно обзываются «историями великих людей». Это – лучшее доказательство тому, что личность у нас ничтожна, не развита, не выделилась еще из массы. Наш спрос на абстрактные законы исторического развития есть школьная жажда теорий и непонимание, что историческое развитие совершается людьми, и что история человека, его характера, его жизни и идей дает обществу гораздо более, чем все рассуждения о том, как бы придумать какую-нибудь социальную физику, анатомию, физиологию или патологию. Чем более развивается личность в обществе, тем выше ценится твердость характера, незыблемость определенных принципов и строгое исполнение обязанностей по отношению к семье, обществу и государству. Всякое социальное положение влечет там за собой определенные обязанности. В стране мало развитой богатство, например, дает прекрасный случай ничего не делать, богатый человек имеет право на безделье, и наслаждение – его назначение. Напротив, в стране высоко развитой, как, например, Англия, богатство eo ipso налагает высокие обязанности, – оно ценз на высшую общественную деятельность. – Нам кажется, что сказанного довольно, чтобы понять, что мы разумеем под чувством нравственной обязанности, составляющей принцип суда народного. Мы указали его роль в жизни английской и видели, как велика она там.НетозамечаеммывоФранции.«Прекрасной Франции», «великой нации», конечно, не чуждо сознание важности долга, нравственной обязанности. Devoir также высоко ценится во Франции, как и duty в Англии. Но мы полагаем, что devoir было постоянно заглушаемо во Франции другими мотивами, бо-

28

лее отвечающими самолюбию великой нации.Военнаяслава,честь, бескорыстное служение мировым принципам более накаляют французскую натуру, чем скромное чувство обязанности. Сто лет революций,политическогоброженияивойннеосталисьбезпоследствий. Импульсивная французская масса требует, для одушевления, более искусственных, более грандиозных и более театральных стимулов, чем те, которые могут быть даны понятием обязанности. – Я не думаю, чтобы нужно было доказывать, что Германия понимает, что такое Pflicht. Страна, давшая Канта и поэта, сказавшего: «серьезна жизнь!», понимает – что такое чувство долга и умеет руководствоваться им в своей жизни. Немецкая жизнь слишком серьезна, чтобы не выработать этого понятия. – А Россия? Amicus Plato, sed magis amica veritas! Еще не одно поколение пройдет, пока в стране нашей слово «обязанность» перестанет представляться чем-то казенным, какой-то официальной бумагой, каким-то изречением из прописи. И нет на свете лучшего орудия против подобного представления,какучреждениеприсяжных,приучающееобщество к ежедневной практике в бескорыстном исполнении общественных обязанностей, во имя нравственности, на пользу народа. Политическая добродетель медленно вырабатывается в общественной жизни и не достается по рецепту. Вся будущность России зависит от процветания народного суда.

29

IV.

The good Sir Matthew Hale used to say: «Pity is due to the criminal, but pity is also due to the country».

(Transact. of the nat. cong. on Penit. discipline at Cincinaty, Albany, 1871, p. 205).

«Добрый сэр Маттью Гейль говаривал: «нужно пожалеть о преступнике, но нужно пожалеть и о стране».

Где чувство нравственной обязанности составляет энергический мотив жизни, там общество строго относится к преступлению. Эта строгость нас поражает в Англии, Франции и Германии. На первых порах русский наблюдатель не может себе объяснить этого факта, в особенности когда он вспомнит, как снисходительно у нас по временам относятся к преступлениям самым возмутительным. Скоро, однако же, он начинает понимать, в чем заключается секрет, и как обухом ударяет его по голове сознание, что наша снисходительность к преступлению есть нечто, близко граничащее с фатализмом и индифферентизмом. Западная строгость к преступлению есть результат определенного воззрения на человека, результат идеи, что каждый человек должен бороться с жизнью, бороться против зла всеми силами. Человек, предпочитающий преступление трудной жизненной борьбе, действительно не вызывает там снисхождения. Если же он пал под давлением сокрушающих обстоятельств, – это будет взято во внимание: к несчастью есть там уважение, – несчастному умеют там сочувствовать. Строгое отношение к преступлению, к нарушению нравственных обязанностей является во всякой стране, в которой дух общественности и сознание нравственного долга достигают известной высоты. Масса делается впечатлительна к нарушению общественной морали и, нужно признаться, подчас становится чересчур сурова, даже жестока к преступнику. Такая гуманная публика, как парижская,

30