Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

вом, чем больше приходится изучать жизнь различных народов, тем больше приходится признать, что истинным показателем страны, ее политических и моральных условий, есть человек с его идеями, нравственным миросозерцанием и характером, и выражение Тэна (Notos sur l’Angleterre, 1872, p. 51): «au fond, l’essentiel dans un pays, c’est l’homme»1, по простоте и ясности своей, показывает, что он глубоко проник в сущность политической и общественной жизни человечества. Принимаясь за изучение этой жизни, неопытный наблюдатель бросается прежде всего на внешние проявления ее, на учреждения, даже на статистику. Но опытный исследователь начинает с главного источника, с человека. Его-то он главным образом зондирует, его-то главным образом он наблюдает и выслушивает, а только таким путем можно поставить верное определение. – Из всего сказанного ясно, что, при исследовании учреждений политических и юридических, изучение следует прежде всего направить на идеи, составляющие их атмосферу у данного народа. Учреждения следует изучать в их живой обстановке. Всякий народ имеет известный цикл идей, убеждений, идеалов, оказывающих решающее влияние на сущность и форму ого институтов. Только в связи с этими элементами последние и могут быть поняты. Европа имеет теперь известные учреждения, которые могут быть названы космополитическими в том смысле, что они распространяются во всех государствах. Эти учреждения имеют одинаковуюорганизацию,одниитежецели,играютодинаковуюроль. Нопроследитеоднокакое-нибудьизэтихучреждений у нескольких народов, и вы увидите, как различен характер его в различных обществах. Тоже наблюдение можно сделать и в языке. Слова, например, «джентельмен», «герр», «жентильом» и «барин» имеют одну и ту же цель – определить социальное положение порядочного человека, но как различны типы, выражаемые ими в Англии, Германии, Франции и России! Я не желаю унижать барина и возвышать джентельмена, но я не могу не заметить, что

1«В сущности, самое главное в стране, это – человек».

11

между ними такое же различие, как между японским ученым и профессором какого-нибудь гейдельбергского университета.

Если, с одной стороны, при исследовании учреждений мы должны изучать среду, в которой они действуют, то, с другой стороны, при построении теории известного учреждения мы должны указывать и те условия среды, которые необходимы для процветания его. Понятно, что такая теория необходимых условий отчасти вытекает из цели самого учреждения, отчасти из изучения его обстановки в той среде, в которой оно действует наиболее успешно. Только при таком условии наука и может сделаться помощницей законодателя и государственного человека. Только при таком условии наука и будет добывать практические положения, которые самому обществу укажут пути, прямо и несомненно ведущие к прогрессу политическому и социальному. Но, спрашивается, что если народ не имеет необходимых условий для данного учреждения, усвоение которого было бы большим прогрессом? Следует ли на этом основании отказываться от такого учреждения, или его следует принять во что бы то ни стало? Вообще, не осуждает ли теория необходимых условий на апатию, на вечное ожидание у моря погоды? В настоящее, например, время японское правительство изучает устройство судов в Европе. Оно, по-видимому, готовится к судебной реформе. Положим, что оно пожелает ввести суд присяжных. Ясно, что японское общество не имеет условий, необходимых для этого учреждения. Следует ли японскому правительству ввести в своей стране жюри? Я полагаю, что следует. Конечно, учреждение присяжных в Японии долго не будет действовать, как следует. Но самое прозябание этого учреждения покажет японцам, чего им недостает для того, чтобы сделаться европейцами. Японцы скоро поймут, что мало надеть фрак, чтобы сделаться цивилизованным народом, но что, кроме того, нужно еще усвоить себе много такого, что не дается путем законодательным, путем реформ сверху, путем предписаний. Подобное сознание было бы великим результатом судебной реформы в Японии. Такое понимание неудовлетворительного

12

умственного и нравственного состояния будет верным шагом к истинной цивилизации. Когда я сознаю, чего мне недостает, я сознаю вместе с тем и тот путь, по которому мне нужно идти; я знаю то, что мне следует делать. Теория необходимых условий не приводит таким образом ни к фатализму, ни к апатии. Напротив, она приводит к результатам самым утешительным. Она говорит народу: «если ты хочешь иметь хорошие учреждения, то сделайся сам хорошим».

13

II.

...«The very essence of the jury trial is its principle of lairness». – Forsyth, History of trial by jury, 413.

«Истинная сущность суда присяжных есть его принцип справедливости».

Суд присяжных есть одно из наиболее космополитичных учреждений в Европе в том смысле, что из колыбели своей, Англии, оно распространилось в Европе, во всех почти ее государствах, не исключая и России, страны, отличающейся совершенносвоеобразнымисторическимразвитиеми особенным современным укладом. Из этого на вид космополитического характера учреждения присяжных, однако, не следует, что институт этот может действовать во всякой среде с одинаковым успехом. Мы знаем в Европе другое учреждение, тоже распространяющееся космополитически, но дающее совершенно различные результаты в разных государствах. Мы говорим о конституционной монархии. Мы видим конституционную монархию в Англии и наблюдаем ее во Франции. Всякий согласится, что это две совершенно различные вещи, между которыми общее – одна только форма. Конституционная монархия не дала Франции свободы, между тем как она так обеспечила ее в Англии, что опытный государственный человек, Тьер, имел полное право сказать, что Англия – «республика с наследственным президентом». Дело в том, что конституционная монархия предполагает в обществе наличность известных условий, без которых она не будет действовать правильно и успешно. Наиболее опытные публицисты, публицисты английские, поняли это давно и, рассуждая о формах правления, всегда обращают внимание на свойства народа, на то, способен ли он к такой-то форме правления, или нет? Конституционная монархия есть такое управление, при котором народ, посредством выборных,

14

принимает в нем участие. Это предполагает известное состояние духа общественности. Это предполагает в народе такое миросозерцание, по которому общественный интерес составляет часть личного интереса каждого члена общества1. Словом, это предполагает убеждение в обществе, что личный интерес тогда только будет безвредно и свободно достигать свои цели, когда интерес общий будет вполне обеспечен. Отсюда следует необходимость другого убеждения в обществе, что нужно нести известные жертвы на пользу общую и нести их во имя своих же собственных выгод. Конституционная монархия затем, дальше, предполагает способность к умеренности во мнениях, способность подчиняться решению большинства и способность вести законную борьбу партий, наконец, – известную терпимость к чужим мнениям. Словом, конституционная монархия немыслима без наличностидуха общественности и способности к законной борьбе.

Народ, не имеющий этих условий, не может надеяться на успешный ход парламентаризма в его стране. Конечно, живя при этом порядке, он рано иди поздно выработает себе эти условия, но долго его государственная машина будет действовать ненормально и не будет давать ожидаемых результатов. – То, что мы сказали о конституционной монархии, нужно сказать и о суде присяжных. Это учреждение тоже предполагает в обществе наличность известных моральных условий, без которых институт этот не будет процветать, а будет чахнуть и страдать. Различие заключается только в том, что условия, требуемые судом присяжных, еще высшего порядка, чем те, которые необходимы для конституционной монархии. В самом деле, присяжные отправляют важнейшие обязанности, какие только существуют в обществе – обязанности судей. Нисколько не уменьшая значения государственного устройства страны, мы, однако, вполне соглашаемся с английским мыслителем, сказав-

ется в Англии, о которой Юстус Мэзер (Patriotishe Phantasien, Leipzig, 1871, B. I, S. X) еще в прошлом столетии говорил: «Hier mache auch der geringste Mann das allgemeine Wohl zu seiner Privat-angelegenheit».

15

шим, что «король, палата лордов, коммонеры и все законы и статуты королевства имеют одну только великую цель – привести 12 человек на скамью присяжных» (Forsyth, ib. 449). Форсайт, приводя это выражение, прекрасно замечает: «это едва ли преувеличено, потому что какую же другую цель может иметь конституция, как не обеспечение каждому того, что ему следует, как не защиту всех в пользовании их собственностью, свободой и правами? А двенадцать человек на скамье присяжных составляют в нашей стране высший суд в случае нарушения прав как самого незначительного, так и самого именитого гражданина». Условия, необходимые для этого учреждения, потому высокого достоинства, что справедливость, которой руководствуются присяжные, не есть только продукт интеллекта, а есть, в значительной степени, чувство, которое, как его ни стараются проанализировать утилитариянисты, все-таки не поддается точному разложению. Это чувство присуще всякому обществу, но оно более непосредственно, более чутко в обществе, стоящем на высокой степени культуры. Под влиянием различных извращающих обстоятельств чувство справедливости в обществе может притупиться. Люди, из-за своих материальных выгод, могут забывать ее требования. Известные учреждения в стране, например рабство, могут действовать губительно на чуткость людей к тому, что справедливо и что несправедливо. Римлянин, любовавшийся боем гладиаторов, американский плантатор, смотревший на страдания негра, как на лень скотины, не имели непосредственного чувства справедливости, потому что теория рабства сделала его условным, ограниченным. Вполне признавая верность положения Вольтера: «Основной закон морали действует у всех известных народов. Есть тысячи различий в истолковании этого закона в тысячах случаев; но основание остается всегда одно и то же, и это основание есть идея справедливого и несправедливого» (Le philosophe ignorant, ср. Lecky, History of european morals, 1869, т. II, стр. 103); мы

16

думаем, что истолкование справедливости зависит от воспитания, среды и культуры вообще, и что может быть речь о различной силе чувства справедливости у различных народов. Дикарь и европеец как люди оба имеют это чувство: но оно действует у них по различным началам. Чувство справедливости так же точно развивается, как развивается ум, воображение, доброжелательность, изящный вкус1. Под влиянием культуры люди делаются более справедливыми. Справедливость может иметь свою историю. Предположение, что такая история прогресса справедливости несовместна с мыслью, что это чувство – совершенно самобытное, основанное на известной моральной способности2, неверно, потому что никто из интуитивных моралистов не утверждал, что содержание этого чувства, или масштаб, не может изменяться (ср. Lecky, ib. 105). И лучшим, быть может, доказательством прогресса чувства справедливости служит история уголовной юстиции. Постоянное смягчение наказаний, замечаемое в ней, показывает, что чувство справедливости, требовавшее когда-то кровавых жертв, в настоящее время удовлетворяется наказаниями, имеющими целью не столько страдание жертвы, сколько исправление испорченного, извращенного человека. Самое учреждение присяжных есть не что иное, как сильный протест против summum jus – summa injuria, против формальной виновности, против осуждения, без обращения внимания на индивидуальные обстоятельства, часто изменяющие самое свойство преступления. Культура не только возвышает чувство справедливости, но и приносит с собой известные качества, совершенно незнакомые обществу дикому. «Неза-

лью, основывающейся на интуиции, есть спор между прогрессивной моралью и моралью неподвижной, спор разума и аргумента против обоготворения одного только мнения и, наконец, спор против привычки» (Mill, Dissertations, II, 472, ср. Lecky, ib. 105).

17

висимо от всех местных обстоятельств, говорит Лэки (ib. 137), переход людей от варварского или полу-цивилизованного состояния к высоко-организованному сопровождается уничтожением или, по крайней мере, сужением пределов частной мести – передачей обязанности налагать наказания беспристрастному трибуналу,избранномуобществом;вызываетзаменувоинственных занятий – мирными, диких наслаждений – утонченными интеллектуальными удовольствиями; увеличивает связи между классами и нациями, но, прежде всего, укрепляет воображение путем умственной культуры. Эта последняя способность, рассматриваемая как способность реализации, составляет главную связь между нашими моральными и умственными способностями. Чтобы сочувствовать страданию, мы должны реализировать его, и интенсивность нашего сочувствия обыкновенно и главным образом определяется степенью живости реализации. Какая-нибудь самая страшная катастрофа в южной Америке, землетрясение, кораблекрушение или сражение вызовет меньше сочувствия, чем смерть одного какого-нибудь человека, которую мы видели собственными глазами. На счет этой же причины нужно отнести и то чрезмерное сочувствие, которое достается осужденному преступнику, когда осуждение совершается у нас на глазах...». Таким образом, культура значительно изменяет природу человека и не может, следовательно, не оказать влияния и на его чувство справедливости, не может не сделать его более высоким, более тонким чутьем. – Теперь спрашивается: что такое суд присяжных в таком обществе, где чувство справедливости мало развито? Может ли это учреждение правильно действовать в подобной среде? Суд присяжных в таком обществе мало-помалу приучает к тому, что англичане называют fair play – справедливое обсуждение дела. Чувство справедливости в обществе постепенно улучшается, делается более верным. Но мне могут возразить, что в Европе все общества, в отношении чувства справедливости, стоят на одинаковом уровне и что даже странно предполагать возможность противоположного. Я позволю себе в этом

18

усомниться. Европейские общества в этом отношении различаются. И, чтобы далеко не ходить за примером, заметим, что чувство справедливости меньше развито, например, в нашем обществе, чем в обществе английском или французском. Прислушайтесь к нашему способу аргументировать, к нашей оценке людей и поступков, присмотритесь к нашим обыкновенным житейским отношениям, и вы увидите, что справедливость редко призывается как аргумент, как апелляция к последней инстанции. Напротив, в Англии и Франции справедливость со- ставляетмогучийаргумент.Онаподвигаетмассы,она–сильный мотив, стимул. У нас это чувство не так чутко, не так восприимчиво. Почему это так – мы не будем объяснять, хотя объяснение было бы не так трудно, как это может показаться1. Но оно завлекло бы нас слишком далеко. Считаем, однако, нужным заметить, что мы не разделяем враждебного, несправедливого и даже дикого мнения Спенсера, почему-то полагающего, что самый суд присяжных у нас немыслим, потому что мы не имеем необходимой степени справедливости. В свое время мы возражали, в резких выражениях, против этого мнения (см. Revue de droit international, 1871, N IV, статью нашу: «Etude sur l’institution du jury en Russie», стр. 593), но дома, я полагаю, мы можем признать, что во враждебной выходке Спенсера есть частица истины. Вот что говорит он: (Social Statics, 289): «That justice can be well administered only in proportion as men become, just is a fact too generally overlooked. «If they had but trial by jury», says some one, moralizing on the Russians. But they cannot have it. It wuld not exist amongst them. Even if established it would not work. They lack that substratum of honesty and truthfulness on which alone it can stand. To be of use,

ведливое обсуждение дела), есть обыкновенно признак высоко развитого общества». Привычка к дебатам порождает способность выслушивать беспристрастно все доводы. Мало-помалу способность эта распространяется на все формы интеллектуальной жизни. «The practice of debates creates a sense of the injustice of suppressing one side of a case...».

19

this, like any other institution, must be born of the popular character. It is not trial by jury that produces justice, but it is the sentiment of justice that produces trial by jury, as the organ, through which it is to act; and the organ will be inert unless the sentiment is there». Это

– неприличная брань, недостойная философа. Но в этой брани есть одна доля истины: правдивость напр. свидетелей у нас действительно гораздо слабее развита, чем в старой Англии. Зато мы, может быть, имеем более правдивых свидетелей, чем Испания, Италия и Ирландия. (См. Lecky, ib. 145. Оригинально его соображение, что правдивость, увеличивающаяся с цивилизацией, в особенности развивается там, где является дух индустрии. «В тех местах, где нет еще этого духа, правдивость редко занимает такое место в каталоге добродетелей, как в индустриальном обществе»).

20