Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

ремещается с одной стороны на другую, смотря по ходу аргументации в различных частях дела. Совсем другой принцип господствует в сфере уголовной юстиции. Бремя доказания всей своей тяжестью падает на обвинителя. Здесь не может быть легального перемещения этого бремени с одной стороны на другую, хотя в смысле логическом оно, конечно, часто может иметь место. Преобладание такого принципа в уголовной юстиции объясняется началами, лежащими в основе уголовного права. Государство преследует преступления и налагает наказание на тех, кто изобличен в нарушении законов. Оно доказывает такие нарушения, имея при этом целью осуществление своего права карания. Ясно, что оно и должно нести на себе обязанность доказывать эти нарушения. Подсудимый имеет полное право сказать: «Я преступления не совершал; доказывать, что я его не совершал, очень трудно, как трудно вообще доказывать несуществование какого-нибудь факта; докажите присяжным, что я совершил преступление, и пусть они судят». В старом инквизиционном процессе, где сознание подсудимого вымогалось то физической, то нравственной пыткой, преобладал, как известно, принцип, по которому виновность предполагалась, а невиновность должна была доказываться подсудимым. Напротив, в современном процессе основным началом служит положение, что невиновность подсудимого предполагается, а виновность доказывается, и доказывается, конечно, обвинителем. По английскому праву, бремя доказания (onus probandi) лежит почти всегда на преследователе (prosecutor). И хотя есть некоторые решения, указывающие как бы на возможность перемещения probandi на подсудимого, но в общем принцип этот должен считаться руководящим для английской практики (Greenleaf, v. I, p. 95: «it would seem to be the true rule in criminal cases, though there are some decisions to the contrary, that the burden of proof never shifts, but that is upon the government throughout; and that in all cases, before a conviction can be had, the jury must be satisfied, upon all the evidence, beyond a reasonable

161

doubt, of the affirmative of the issue presented by the government, to wit, that the defendent is guilty in manner and form as charged in the indictment»). В нашем Уставе уг. судопр. тоже принято начало, что бремя доказания лежит на обвинителе. Это уже следует из того, что невиновность подсудимого составляет основную презумпцию Устава. Из мотивов к ст. 766 видно, что предполагалось даже, между прочими правилами о доказательствах, внести в закон и следующую статью: «Подсудимый признается невинным, доколе противное не будет доказано. Всякое сомнение о вине или о степени виновности подсудимого объясняется в его пользу». Наконец, что бремя доказывания лежит на обвинителе, видно из следующих соображений. Приводим здесь раз представленную уже нами аргументацию (см. «О значении вра- чей-экспертов в уг. судопроизводстве», стр. 133): «сущность обвинительного порядка судопроизводства состоит в том, что

бремя доказания лежит на обвинителе. Это видно, во-первых, из того, что изобличение обвиняемого предоставлено обвинителю, и, во-вторых, из того, что подсудимый ничего не обязан доказывать. Первый пункт подтверждается следующими статьями Уст. уг. судопр. – Ст. 3: «По уголовным делам, подведомственным мировым судебным установлениям, обличение обвиняемых перед судом предоставляется потерпевшим лицам» и т. д. Ст. 4 – «По уголовным делам, подведомственным общим судебным установлениям, обличение обвиняемого перед судом возлагается на прокуроров и их товарищей». Из этих статей ясно видно, что бремя доказания возложено на обвинителя. Что, затем далее, подсудимый ничего не обязан доказывать, видно из следующих статей: во-первых, 102 и 406, по которым ни мировой судья, ни следователь не вправе добиваться сознания подсудимого, а во-вторых, из ст. 683, по которой подсудимого, не признающего своей виновности, не подвергают допросу, а из ст. 685, по которой молчание подсудимого не должно быть принимаемо за признание им своей виновности. Из всех этих статей видно, что подсудимому предоставлено

162

право молчания, само по себе уже исключающее всякую обязанность доказывать что бы то ни было». До сих пор мы говорили о таком случае, когда подсудимый совершенно отрицает содержание обвинения. Но бывают другие случаи, в которых подсудимый, отрицая обвинение, выставляет известное положение. Это – случаи того отрицания, о которых Бэст говорит, что отрицательное в них квалифицируется временем, местом или обстоятельствами (when the negative is qualified by time, plane or circumstances, p. 370). Понятно, что в этих случаях подсудимый должен доказать свое отрицание. Конечно, в нашем, например, Уставе уг. судопр. нет статьи, которая бы требовала от подсудимого доказывания его возражений, но так как вердикт дается не на основании формальной теории доказательств, а на основании логики, то отсюда вытекает для подсудимого логическая необходимость доказать свои положения. И председатель в таких случаях в своем наставлении присяжным имеет полное право сказать: «правда, в законе не выражено обязанности для подсудимого нести бремя доказательств. Но простая логика вам говорит, что тот, кто утверждает что-нибудь, должен это и доказать. Когда подсудимый совершенно отрицает обвинение и говорит, что он невиновен, то ясно, что мы имеем отрицание, которое доказывать действительно или очень трудно, или даже невозможно1. Но когда подсудимый в своем отрицании выставляет факты, то его обязанность, с точки зрения логической, доказать их». Например, обвинитель доказывает, что такое-то убийство совершено умышленно; подсудимый – что оно было делом неосторожности. Понятно, что, по началам здравого смысла, подсудимый здесь должен доказать, что он действовал неосторожно, а не умышленно. Конечно, можно сказать, что и в этом случае обвинитель обязан доказать не-

винения. Бэст (р. 370) хорошо замечает: «кто-нибудь утверждает, что известное событие случилось, не говоря когда, где и при каких обстоятельствах; как могу я опровергнуть это (disprouve) и убедить других, что никогда; ниг-

де и ни при каких обстоятельствах такого события не случилось?».

163

состоятельность утверждения подсудимого. Но вообразим себе, что подсудимый не квалифицирует своего отрицания – в таком случае каким образом может обвинитель опровергать защиту подсудимого? Подсудимый избирает защитой alibi, не квалифицирует его никакими признаками. Как может обвинитель опровергать такое утверждение? Ясно, что если не закон, то обыкновенная логика требует от подсудимого доказывания того, что им самим выставляется как опровержение обвинения. А логика управляет присяжными при решении дела.

Из всего сказанного видно, что хотя с формальной точки зрения и не может быть речи о перемещении onus probandi в сфере уголовного судопроизводства, однако, с точки зрения логики, такое перемещение имеет место и оказывает известное влияние на решение дела. Некоторые английские писатели по теории доказательств полагают даже, что есть возможность установить если не общие правила, то, по крайней мере, частные – о том, когда именно бремя доказательств перемещается на сторону подсудимого (when the burden of proof shifts to the prisoner). «Самое обыкновенное из этих правил, говорит Стивен (р. 304), заключается в том, что лицо, во владении которого вскоре после воровства найдены украденные вещи, должно дать объяснение, как они ему достались». Второе, гораздо более широкое правило, устанавливаемое им, заключается в том, что «закон предполага-

ет, что каждый желает естественных последствий своих дейс-

твий». Следовательно, в том случае, где это предположение может иметь применение, подсудимый должен опровергать презумпцию юридическую, направленную против него. Так, например, ряд движений, посредством которых один человек отнял жизнь у другого, должен быть отнесен на счет желания такого результата деятелем. Судья, имеющий перед собой свидетельство о таком ряде движений, конечно, предполагает, что автор этих движений желал естественного их

164

последствия1. Доказывать противное, таким образом, должен сам автор. С этим положением Стивена согласен и Гринлиф (v. III, р. 16). По его мнению, нужно признать за общее правило, что каждый человек понимает естественные и обыкновенные последствия своих действий, потому что, по обычному ходу дел человеческих, люди побуждаются к деятельности не слепой страстью, не импульсом минуты, а желанием и намерением. Поэтому, если мы находим, что один человек совершил действие, повлекшее за собою смерть другого лица, и из обстоятельств не видно, чтобы это действие было случайное, то мы имеем рациональное основание предполагать, что убийство было совершено умышленно. И так как никто не убивает намеренно людей, без злого умысла, а обыкновенно убийство – результат злого умысла и страсти, плод «сердца, незаботливого об общественных обязанностях и фатально склонного ко злу (a heart regardless of social duty and fatally bent on mischief)», то отсюда следует, что то убийство было злоумышленное (malice). Опровержение всего этого падет на подсудимого, и он в этом случае будет нести бремя доказательств. Признавая вполне логичность и основательность приведенных мнений английских писателей, мы, однако же, не желали бы видеть в кодексе уголовном презумпций, опровержение которых составляло бы формальную обязанность подсудимого. Соглашаясь, что с логической точки зрения, бремя доказательств часто падает и должно падать на подсу- димого, мы не желали бы, чтобы закон вторгался в эту сферу

«A sane man, a voluntary agent, acting upon motives, must be presumed to contemplate and intend the necessary, natural and probable consequences of his own acts. If, therefore, one voluntarily or wilfully does an act which has a direct tendeney to destroy another’s life, the natural and necessary conclusion from the act is, that he intended so to destroy such person’s life. So if the direct tendency of the wilfull act is to do another some great bodily harm and death in fact follows, as natural and probable consequence of the act, it is presumed, that he intended such consequence and he must stand legally responsable for it». Судья говорит то же самое и об употреблении смертоносного оружия (a deadly weapon).

165

и возлагал бы своей властью бремя доказательств на подсудимого, обремененного и без того своей подсудимостью.

В заключение этой статьи сделаем еще замечание об одном правиле, имевшем прежде силу в английском праве, именно, что доказательство невменяемости (по причине душевной болезни) лежит на подсудимом. В Англии до сих пор многие юристы смотрят на представление доказательств душевного расстройства как на обязанность подсудимого, если он строит свою защиту на душевной болезни (plea of insanity). Многие юристы там рассматривают такое утверждение как возражение (Einrede), которое должно быть строго доказано1. Этот взгляд, в настоящее время все более и более изменяется и уступает место более верному воззрению, по которому обязанность доказать способность подсудимого ко вменению лежит на обвинителе. В самом деле, как заметил один английский судья, обвинитель должен доказать не только то, что составляет содержание corpus delicti и деяния подсудимого, но и то, что этот последний не был душевно расстроен во время совершения преступления. Правительство, ведущее обвинение против подсудимого, доказывает его виновность, а необходимым условием последней представляется состояние душевного здоровья деятеля. И в одном новейшем случае (Greenleaf, v. I, р. 96), в котором подсудимый обвинялся в умышленном убийстве жены, судья заметил присяжным, что обязанность доказать, что он не страдал душевной болезнью, лежит на обвинителе, хотя против подсудимого и есть общая презумпция, по которой все люди предполагаются здравомыслящими, пока про-

ные юристы, это видно из следующих слов лорда-канцлера в палате лор-

дов: «употребление медицинских мнений и теорий, для решения вопроса о вменяемости, основано на том неправильном принципе, будто умственное расстройство нужно рассматривать как болезнь, между тем как закон смотрит на такое расстройство, как на факт, который должен быть доказываем такими же доказательствами, как и другие факты» (см. мое исслед. «О зна-

чении врачей-экспертов» и т. д. стр. 6).

166

тивное не будет доказано тем, кто в этом заинтересован. Мы не можем здесь не заметить, что начало, до которого теперь только дорабатывается английская практика, давно уже освящено на континенте. Исследование умственных способностей делается здесь ex officio следователем, а потом судом. Так, напр., по нашему Уставу уг. судопр., ст. 453, если по следствию окажется, что обвиняемый не имеет здравого рассудка или страждет умственным расстройством, то следователь удостоверяется о том как через освидетельствование обвиняемого судебным врачом, так и через расспрос самого обвиняемого и тех лиц, коим ближе известен образ его действий и суждений, а потом передает на дальнейшее распоряжение прокурора все производство по этому предмету, с мнением врача о степени безумия или умственного расстройства обвиняемого. Не говоря уже о прямой обязанности обвинителя доказывать отсутствие умственного расстройства у подсудимого, в тех случаях, когда возбуждено об этом сомнение, спрашивается, каким образом может быть возложено бремя доказывания сумасшествия на того, кто представляется в этом случае предметом исследования? Хорошо, если plea of insanity есть действительно только метод защиты, уловка, способ ускользнуть от заслуженного наказания. Но вообразим себе, – а это вовсе не трудно, – что подсудимый действительно сумасшедший. Можно ли на него возлагать бремя доказательств? Очевидно, это было бы абсурдом, было бы жестокостью, бессмысленной и неправосудной.

3) Должны быть представлены лучшие доказательства, какие только возможны по природе данного дела.

Сущность этого правила заключается в том, что если есть два источника одного и того же доказательства, то должен быть представлен лучший из них. Так, например, содержание какого-нибудь документа может быть доказано, во-первых, показанием свидетеля, которому тот документ был известен, а потом – самим документом. Но лучшим доказательством в этом случае будет, конечно, сам документ. Рассматриваемое

167

правило станет тогда только вполне ясным для нас, когда мы возьмем во внимание английское деление доказательств на

первостепенные и второстепенные (primary and secondary evidence). Так, в приведенном примере документ, по отношению к своему содержанию, будет первостепенным доказательством, а свидетельское показание – второстепенным. Словом, как определяет Гринлиф1, первостепенное доказательство есть такое, которое при всех обстоятельствах представляет лучший источник достоверности; все остальные доказательства, не имеющие этого признака, – второстепенны. «Иногда, говорит Поуэлл2, трудно определить, что считается первостепенным и что считается второстепенным доказательством, и в тех случаях, где одинаково могут быть представлены и письменные, и устные доказательства, нужно исследовать природу доказываемого факта, для того, чтобы определить – считать ли известное доказательство первостепенным или второстепенным? Для решения этого вопроса нужно определить: какое из имеющихся доказательств первоначальнее (most original) и по природе своей наиболее способно доставить самые точные сведения о деле? Смотря по степени близости или отдаленности доказательства от лучших источников моральной достоверности, оно должно считаться первостепенным или второстепенным (according to its proximity or remoteness from the highest sources of moral certainty evidence will be either primary or secondary). Нужно, однако, заметить, что различие между первостепенными и второстепенными доказательствами есть различие не фактическое, а юридическое, относящееся к качеству, а не к силе доказательства3. Правило о представлении лучшего источника достоверности исключает те только доказательства, которые сами указывают на существование более первоначального источника

168

сведений1. И доказательство, которое само не указывает на существование лучшего источника, не есть второстепенное, а первостепенное доказательство (Greenleaf, ib.). Из всего сказанного следует, что присяжным следует представлять те источники достоверности, которые по природе случая должны быть почитаемы лучшими. Если обвинение подсудимого основывается на свидетелях, то сами свидетели должны быть допрашиваемы на суде; прочтение же их показаний, данных на следствии предварительном, будет равняться представлению второстепенных источников, в то время когда существует более первоначальный источник сведений – сами свидетели. Представление второстепенного доказательства в деле, в котором возможно приведение первостепенного источника сведений, должно быть разрешаемо законодателем в исключительных только случаях. Свидетели, на которых опирается обвинение или защита, должны быть допрашиваемы перед присяжными; вещественные доказательства должны быть обозреваемы присяжными; место совершения преступления, если оно представляет какую-нибудь важность в деле, должно быть осмотрено присяжными. Словом, присяжные должны стоять по возможности ближе к первоначальным источникам достоверности. Во-первых, впечатления в этом случае будут вернее; во-вторых, доказательство в первоначальном своем виде дает иногда больше, иногда меньше достоверности, смотря по тому, как им пользуются. А эксплуатация доказательств на суде перед теми, кто решает окончательно вопросы о достоверности их, есть одна из весьма важных гарантий правильного исследования истины.

Прямое последствие указанного нами принципа, что присяжным нужно представлять лучшие доказательства, по учению английского law of evidence, заключается в том, что

excludes only that evidence, which itself indicates the existence of more original sources of information».

169

свидетельство по слуху (hearsay) не допускается как доказательство на суде1. Причины, по которым свидетельство по слуху не допускаетcя как доказательство заключаются в следующих соображениях: а) лицо, показывающее со слов другого, представляет не свидетеля, дающего сведения о каком-ни- будь событии, составляющем предмет исследования (issue), а свидетеля того, что сказано было другим лицом не на суде, а в разговоре, без всяких гарантий в истинности сказанного; b) настоящий свидетель, давший сведение о деле, на суд не представлен, присяги не давал и не может быть подвергнут перекрестному допросу. Он, быть может, бросил несколько слов так, на ветер, не заботясь особенно о том, какое значение они получат впоследствии: он мог сказать их по неосторожности, по легковерию. «Было бы несправедливо и неразумно, замечает Поуэлл2, ставить свободу, жизнь или имущество людей в зависимость от небрежности и преувеличений обыкновенного разговорного языка; вот почему всегда останавливают свидетеля, когда он начинает говорить не на основании личного знания, а по слухам от других». Английское право представляет впрочем несколько исключений из рассматриваемого нами

hearsay не есть последствие правила о best evidence. Он говорит: «This rule may, at first sight, appear to be only a particular case of the rule requiring the production of the best evidence, but there is this distinction between them. The rule as to the best evidence provides that inferior shall not be given till the absence of the appropriate supperior evidence has been explained. The rule as to hearsay is that no evidence, good or bad, shall be given of what has been said, done or written, concerning the matter in question, by anyother person than the witness himself or the prisoner». Стивен не берет во внимание вытекающего из правила о best evidence деления доказательств на primary and secondary. Нет сомнения, что hearsay так secondary, что его совсем исключают из массы доказательств. – Гринлиф (ib. 114), напротив, выводит правило о hearsay из правила о best evidence. Он говорит: «где судья основывается на свидетельских показаниях, там он должен иметь ближайшее лучшее доказательство (the next best evidence) свидетелей, показывающих на основании личного знания», а не по слуху.

2Law of evidence, p. 112.

170