Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

летал, как птица, без всякого механического аппарата, который делал бы это возможным. Мы бы ответили этим свидетелям: «вы – самые почтенные люди, каких мы только знаем; вы вполне заслуживаете полного доверия, но в настоящем случае мы вам не можем поверить: с вами, должно быть, случилась галлюцинация, или же вы вообще потеряли разум на некоторое время». Степень правдоподобности какого-нибудь события оказывает большое влияние на количество и качество доказательств, требуемых нами для создания убеждения. Так, если событие само по себе весьма правдоподобно, мы ограничиваемся сравнительно небольшим количеством доказательств. На улице в толпе схватили человека, когда он покушался на воровство. Он не имеет определенного занятия; замечаем был в пьянстве и бездомном образе жизни, раз был осужден за воровство. Общее впечатление, производимое им, весьма неблагоприятно для него: «вором смотрит». В таком случае мы для осуждения подсудимого удовлетворимся сравнительно ничтожным количеством доказательств. В самом деле, случай сам по себе до того правдоподобен, что убеждение в нас быстро создается и нам не приходится бороться с сомнениями. Напротив, мы можем себе вообразить такой случай, где сильные доказательства красноречиво говорят против человека, но неправдоподобность самого обвинения так высока, что мы не можем победить своего сомнения и решаем дело по критерию правдоподобности, а не по весу доказательств. Человек почтенный, всеми уважаемый, богатый, занимающий хорошее положение в обществе, схвачен в толпе по обвинению в краже часов из кармана своего соседа. Часы, действительно, найдены у него в руке. Схваченныйстрашнобледенидаетсбивчивые ответы. Он очень сконфужен и, по-видимому, перепуган. Вот пример, в котором против сильных доказательств имеется высокая неправдоподобность самого случая. Понятно, что мы здесь скорее отдадим предпочтение критерию правдоподобности, чем весу доказательств. Можно возразить, что следует судить по доказательствам, а не по общей правдоподобности случая. Но такое возра-

101

жение основывается на предположении, что критерий правдоподобности есть произвольно вносимый момент в процесс образования убеждения. Но это совсем не так. Критерий правдоподобности – совершенно законный элемент, имеющий такое же значение, как и всякое доказательство вообще. И действительно, этот элемент принимает важное участиеприобразовании человеческого убеждения в достоверности прошедших событий. Мы не обвиним того богатого и уважаемого человека в том, что он украл часы, не обвиним именно потому, что эта кража крайне неправдоподобна. Мы предположим какую-нибудь случайность, ловкое мошенничество, сыгранное с ним, но мы не предположим, что он совершил кражу. Говоря о таких случаях, сэр Джордж Стивен (р. 22) замечает: «присяжный должен дать свой вердикт согласно представленным доказательствам (a true verdict according to the evidence, как говорит английская формула),но, хотя доказательства в сказанных случаях все указывают на вину, им не следует, однако, верить ввиду сильной неправдоподобности обвинения. Присяжный в этом случае должен решить дело так, как он решил бы такой вопрос в обыкновенной жизни. А в жизни, во всех случаях сомнения, мы обращаемся к оценке правдоподобности, потому что такое естественное решение самое легкое в данном случае». Нет никакого сомнения, что с критерием правдоподобности следует обращаться по возможности осторожно. Крайняя доверчивость есть признак слабого ума; крайний скептицизм всегда обличает сильную голову, хотя немного гордую, верующую только в свои собственные наблюдения. «Скептики, замечает Тейлор (ib. I, p. 74), забывают, что их чувства могут тоже обманывать. Для того, чтобы бытьпоследовательными, им следовало бы поступить подобно мольеровскому доктору (в Le mariage forcé), который в ответ Сганарелле, сказавшему, что он пришел посетить его, доктора, говорит: «господин Сганарелла, измените, пожалуйста, вашу манеру говорить. Наша философия запрещает выставлять решительные положения, приказывает говорить обо всем неопределенно и приостанавливать личное

102

суждение; поэтому вы не можете сказать: я пришел, а – мне кажется, что я пришел». В тех случаях, где оценка правдоподобности основывается на каком-либо физическом законе, или другом каком-нибудь точном принципе, нетрудно ее мотивировать. Но часто она имеет в своем основании целую массу отдельных жизненных наблюдений, психологических заметок и тому подобных эмпирических сведений, не приведенных у нас в систему и часто не поддающихся не только формулировке, но даже отчетливому сознаванию их. Никто не станет отрицать справедливости этого положения. По крайней мере, язык, представляющий систему понятий, не отрицает его и выражает его словом: общее впечатление. Мы говорим: общее впечатление, оставшееся после дела, не в пользу подсудимого. Словами «общее впечатление» мы желаем выразить действие таких начал в нашем сознании, которые не поддаются формулировке. При оценке правдоподобности какого-нибудь уголовного случая мы руководствуемся знанием того класса людей, в среде которых он имел место, их идей, наклонностей и т. п. элементов. Ясно, что сведения эти и слишком разнообразны, и слишком эмпиричны, чтобы поддаться подробному анализу. А между тем они действуют и наклоняют наше убеждение в ту или другую сторону. Мы увидим ниже, что элемент общего впечатления входит не только в оценку общей правдоподобности события, но и достоверности отдельных доказательств, например – свидетелей. Мы понимаем всю нелогичность выражения «общее впечатление», но мы его употребляем и будем употреблять как знак для известного психологического момента в процессе образования человеческого убеждения. Общее впечатление как основание для оценки правдоподобности события в особенности действует сильно при обсужденииуголовныхдел.Есть известное однообразие как в здоровой моральной жизни человечества, так и в нездоровой. Однообразие в сфере преступности, как сфере довольно тесной, очень велико, так велико, что даже подало повод отрицать свободу человеческой воли. Преступники представляют довольно определенные кате-

103

гории, и события преступные имеют во многих отношениях однообразный характер. Вот это-то однообразие и составляет основу общего впечатления, помогающего нам при оценке правдоподобности известного события. Из сказанного ясно, что общее впечатление есть нечто весьма сложное, состоящее из самых разнообразных элементов. Анализировать и мотивировать общее впечатление может тот только, кто привык к кропотливой и микроскопической работе над всеми проявлениями своей психической жизни. Большинство людей такой работой не занимается, а фатально подчиняется законам психологии. Впрочем, нельзя сказать, чтобы были люди, способные проследить безусловно все элементы общего впечатления, действующие в нашем сознании при процессе образования убеждения. Факт бессознательного мышления1 едва ли может быть оспариваем: он признается в современной психологии. Кто может дать отчет во всех мыслях, которые, разделяясь и комбинируясь в голове, пробегают через наше сознание в то время, когда мы глубоко погружены в размышление? Кто думал над многосложными вопросами, знает, что после долгого погружения в размышление мы, наконец, приходим к решению не будучи, однако, в состоянии изложить все то, что происходило в нашем сознании? Процесс образования решения весьма часто идет как-то сам по себе, помимо нашего сознания, и, наконец, ярко представляется вам, как результат долгого процесса мышления, в сложных подробностях которого мы не можем дать отчета2. Чем меньше человек привык анализиро-

1См. Hartmann, Philosophie des Unbewussten. Berlin. 1870.

Гартманном (Philosophie des Unbewussten. Berlin. 1870. S. 263): «Wenn wir mit der ganzen Kraft des Geistes über etwas nachdenken, so können wir dabei in einem Zustand von Bewusstlosigkeit versinken, in welchem wir nicht nur die

Aussenwelt vergessen, sondern auch von uns selber und den in uns sich bewegenden Gedanken gar nichts wissen. Nach kürzerer oder längerer Zeit erwachen wir dann plötzlich, wie aus einem Traume, und in demselben Augenblick tritt gewöhnlich das Resultat unseres Nachdenkens klar und deutlich im Bewusstsein hervor, ohne dass wir wissen, wie wir dazu gekommen sind». См. также статью нашу в

Revue de législation comparée, 1872. N III, p. 442.

104

вать свои идеи, тем менее он будет сознавать весь ход своих мыслей в таких случаях. Вот почему, с одной стороны, мотивировка убеждения не всем доступна, и вот почему, с другой, неуменье мотивировать убеждение не есть еще знак его незрелости или необдуманности. Одно дело – мыслить, другое – отчетливо сознавать свое мышление. Не всякая идея ясно очерчивается в нашем сознании, но тем не менее она действует и входит, как момент, в процесс образования определенного убеждения1. Есть идеи неясные, неопределенные, пробегающие с быстротой молнии через сознание, но оставляющие в нем важные следы. Схватить их и формулировать не всегда возможно. Указанная нами трудность мотивирования убеждения, получаемого после сложного процесса мышления, может быть наблюдаема, например, на умственных особенностях стариков, богатых знанием и опытом. Замечено, что старики очень щедры на положения и весьма скупы на аргументирование идей. Это происходит от того, что основанием для их положений служил богатый материал эмпирических наблюдений. Кроме того, самый процесс, которым они дошли до известных положений, с течением времени был забыт и, таким образом, остались одни выводы. Наконец, «не всякое наблюдение», как замечает Гелис (Thoughts upon government. London. 1872), «принимает сейчас же форму силлогизма», а часто долго остается в виде сырого эмпирического материала, дающего, однако, свои плоды при случае, вызывающем сделанные наблюдения.

Мы изложили сущность оценки правдоподобности, делаемой людьми каждый раз, когда они составляют себе убеждение

опрошедшем событии. Затем их умственная деятельность

1 Venn, The logic of chance. London. 1866. p. 06: «Our conviction generally rests upon a sort of chaotic basis composed of an Infinite number of inferences and analogies of every description, and these moreover distorted by our state of feelings at the time, dimmed by the degree of our recollections of them afterwards and probably received from time to time with varying force according to the way in which they happen to combine at the moment».

105

на анализ доказательств факта, служащего предметом исследования. Между этими доказательствами первостепенную роль играют свидетели. Человек одарен наклонностью верить другим людям. Эта наклонность основана на необходимости. Жизнь частная и общественная, вообще цивилизация не возможна была бы, если бы мы могли пользоваться только теми сведениями, какие достаются нам путем непосредственного восприятия нашими собственными чувствами и собственной умственной деятельностью. Наклонность верить другим людям так сильна, что ее можно назвать инстинктивной1. Эта вера в то, что другие говорят, почти неограниченна в детстве. Дитя верит всему, что ни скажут. Это доверие начинает, однако, ослабевать с течением времени. Дитя, вырастая, начинает замечать, что не все, что говорится, справедливо, и скептицизм начинает подтачивать доверчивость. Чем больше человек вырастает, чем шире делается его опыт, тем осторожнее он становится при восприятии чужих показаний. «Confidence, сказал лорд Чатам, is a plant of slow growth in an aged bosom» (доверие есть растение, медленно растущее в возмужалом сердце). Но и самый большой скептик все-таки оказывает известное доверие человеческим показаниям, потому что и ему известно, что лжи на свете все-таки гораздо меньше, чем правды. Если, с одной стороны, можно сказать, что человек обладает инстинктивной наклонностью верить другим, то, с другой, нужно заметить, что люди имеют естественное стремление говорить правду. Ложь есть исключение, правда – общее правило. Чем объяснить эту наклонность к правдивости, – об этом можно иметь различные мнения. Можно предположить, что правдивость есть более натуральное состояние человека. Известно, как Бентем объяснил эту наклонность2. Он полагал, что говорить правду для людей удобнее, чем выдумывать ложь. Рассказывать факты, как они

106

действительно случились, гораздо легче, по его мнению, чем сочинить какую-нибудь небывалую историю. В первом случае работает память, во втором – воображение. Когда мы рассказываем что-нибудь, как оно действительно случилось, нам остается передать факты в том порядке, в каком они имели место, и только. Напротив, когда мы создаем рассказ, мы боремся, вопервых, с памятью, постоянно выдвигающей факты, как они в действительности были, и, во-вторых, напрягаем воображение для создания ложных фактов. Такое объяснение наклонности людей к правдивости – комфортом, или удобством, кажется, натянутым, искусственным. Гораздо вернее сказать, что люди говорят правду потому, что они привыкли с детства смотреть на правдивость, как на обязанность, потому что это естественнее, потому, наконец, что лжец – позорнейшее название, какое только существует в языке человеческом. Люди с детства получают из религии и нравственности понятие, что правда есть обязанность религиозная и нравственная; из идей о чести, что правда – необходимое условие честного человека. Таким образом, правдивость людей гарантируется тремя санкциями: естественной, моральной и религиозной. К этим трем гарантиям присоединяется еще, в сфере юстиции, четвертая – страх наказания за ложное показание. Совокупное действие всех этих санкций таково, что количество правды, показываемой людьми, несравненно больше количества лжи, ими извергаемой1. И Бентам так далеко идет в поддерживании этого положения, что утверждает, что самый ужасный лжец все-таки сто раз говорит правду на один раз лжи. Нужно, однако, заметить (Best, р. 17), что те самые санкции, которые обеспечивают правдивость, могут иногда вести и ко лжи. Иногда люди, из религиозных соображений, могут показывать ложь. Часто нравственные соображения ведут к неправдивому рассказу, а чувство чести также часто служит мотивом для ложных показаний. Так, члены какой-нибудь корпорации, имеющей свои понятия

1Taylor, ib; Greenleaf, ib.

107

о чести, могут решаться на ложные рассказы, для поддержания достоинства своей среды, не заботясь о том, каково будет общественное о них мнение целого общества. «Достоверность свидетеля, говорит Беккария1 (§ 8), может понизиться, если он член какого-нибудь частного общества, когда обычаи и принципы этого общества или не вполне известны, или же отличаются от обычаев и принципов целого общества. Такой человек имеет не только свои индивидуальные страсти, но еще и страсти своей среды».

При оценке правдивости свидетельских показаний принимаются в соображение различные критерии2. Каждый свидетель оценивается прежде всего отдельно от других. Самый общий критерий оценки свидетеля основывается на предположении, что человек, пользующийся хорошей репутацией, не имеющий интереса показывать облыжно, скажет истину, изложит дело так, как оно было на самом деле. Но, предполагая даже, что свидетель имеет искреннее желание показывать

тературе уголовных доказательств. Вот некоторые выдержки из нее, представляющие прекрасные определения. Кто может быть свидетелем? «Вся-

кий разумный человек, т. е. всякий человек, у которого есть связь в идеях и который испытывает те же ощущения, что и все люди». Насколько можно доверять свидетелю? Чем должно измеряться это доверие? «Доверие это должно измеряться интересом, который имеет свидетель – говорить правду или показывать ложь». Беккария выставляет правило: «on doit accorder aux témoins une confiance d’autant plus circonspecte que les crimes sont plus atroces et les circonstances de ces crimes plus invraisemblables» и энергично восстает против ужасного принципа старой уголовной юстиции: «In atrocissimis ieviores conjecturae sufficiunt, et licet judici jura transgredi». Беккария называет это начало: «принципом железа, предписанным жестокостью безумия».

па Уэтлэ – «Исторические сомнения касательно Наполеона Бонапарте»: «Я думаю, никто не станет отрицать, что следующие три пункта должны быть определены при исследовании достоверности свидетелей: во-первых, имели ли они надлежащие средства добыть верные о деле сведения; во-вторых, имеют ли они какой-нибудь интерес скрывать истину и показывать ложь;

и, наконец, согласны ли они в своих показаниях?».

108

правду, мы должны еще определить, способен ли он дать верный отчет о том, что ему пришлось наблюдать? А способность свидетеля дать верный отчет о том, что он наблюдал, зависит от совокупности известных условий1. Нужно определить:

1)Имел ли он удобный случай наблюдать то, что он передает?

2)Имеет ли он необходимые, натуральные или приобретенные способности воспринимать и наблюдать? Какого рода он человек: имеет ли он наклонность преувеличивать виденное, делать быстрые и неосновательные заключения, или же – он человек осторожный, строго придерживающийся почвы действительности, человек, как англичане говорят, «a matter of fact man», – человек факта? 3) Способны ли были факты, им передаваемые, привлечь его внимание по своей важности, или же, по особенному своему к нему отношению? Где химик может увидеть яд, там кухарка может видеть обыкновенную жидкость, не имеющую ровно никакого значения; где минералог увидит редкий камень, там дворник увидит ничтожный камешек, не более. 4) Имеет ли свидетель хорошую память? Как давно случилось событие, и что освежало память свидетеля? – Каждый свидетель оценивается, кроме того, по тем критериям, которые даются характерными особенностями его среды, пола, профессии и т. п. моментов2. Так, при оценке показания свидетеля следует обращать внимание на то, насколько его социальное положение самостоятельно. Замечено, что люди, находящиеся в зависимости, например, крепостной, более склонны ко лжи, чем люди свободные. Несвободный человек, привыкший к неправосудному с ним обращению, находит часто во лжи единственное средство выпутаться из беды, спастись от наказания, от жестокости. Только свобода создает правдивость характера; раб же коварен и лжив. Всякая угнетенность, говоря вообще, ведет ко лживости. Так, английские писатели заме-

1 Best, ib. 21, а также наше исследование – «О значении врачей-экс- пертов», стр. 42–45.

2См. Taylor, I, 67. Greenleaf, I, 11.

109

чают, что народы Индии и ирландские крестьяне представляют образцы облыжных свидетелей. Далее при оценке показаний, например женщин, следует помнить, что женщина по природе своей склонна преувеличивать, склонна впадать в увлечения. Обладая некоторыми прекрасными свойствами свидетеля, – простотой рассказа, быстрым соображением, умением очертить целый характер в двух-трех словах – женщина, однако, часто наклонна к утрировке и уж никак не представляет «человека факта». Мы имеем прекрасный тип женщины как свидетеля в самарянке. Спаситель ей сказал, что она имела пять мужей, и – только. Тогда самарянка пошла в город и говорит людям: «пойдите посмотрите человека, который мне сказал все, что я сделала». При оценке показаний детей следует, с одной стороны, взять во внимание, что дитя по невинности своей едва ли способно создать показание совершенно ложное, а с другой, что дитя в качестве наблюдателя весьма слабо и часто может, например, смешивать то, что ему приснилось, с тем, что действительно случилось. – Далее, при оценке, например, показаний полицейских чиновников, постоянно обращающихся с преступными классами и вследствие того привыкших видеть человеческую природу в самых дурных ее проявлениях, следует брать во внимание, что принципом даже лучшей полиции (см. Taylor, ib.) служит начало: «виновность должна предполагаться». Зато, с другой стороны, полицейские дают весьма точные отчеты о том, что им приходилось наблюдать, если, конечно, административные и тому подобные соображения не мешают им показывать совершенно правдиво. Из всего сказанного видно, что особенности среды должны быть принимаемы во внимание при оценке свидетеля. Большей частью эти особенности дают известный отпечаток показанию, которое должно быть поэтому обсуждаемо и с этой точки зрения. Важным, решающим моментом при оценке показания свидетеля является то общее впечатление, которое он оставляет всей своей личностью на судьях. Мы еще раз сталкиваемся здесь с

110