Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

этим психологическим моментом, с этим общим впечатлением, которое мы уже пытались описать немного выше. Общее впечатление, оставляемое свидетелем, так важно при оценке его показания, что, не видевши и не слышавши свидетеля лично, мы едва ли можем себе составить верное о нем понятие. Общее впечатление, на основании которого мы оцениваем свидетеля на суде, слагается из бесчисленных элементов. Личность свидетеля, его физиономия, его манера держаться и говорить, словом, весь комплекс его индивидуальных признаков, входит элементом в общее впечатление, оказывающее громадное влияние на нашу оценку человека. Не видевши физиономии человека и не слышавши его речи, не наблюдавши его манеры держаться, мы просто не можем судить о нем. Каждый из нас имеет свои, так сказать, обиходные начала физиономики и психологии, созданные на основании личного жизненного опыта, и мы верим этим своим эмпирическим положениям часто с упорством замечательным1. Ни одна отрасль эмпири-

ука, то имеет полное основание надеяться сделаться ею. Основная идея Лафатера: между внешним и внутренним человеком есть связь, которая долж-

на быть изучаема и законы которой должны быть определены – мысль эта, в основании своем, верна. См. Physiognomie und Phrenologie, von Wittich (в Virchow’s und Holtzendorf’s Sammlung wissenschaftlicher Vorträge, Heft 98). Нет никакого сомнения, что психическая жизнь имеет решительное влияние на внешность человека и что это влияние может составить предмет научного исследования. Физиономика, как наука, отцом которой нужно считать Лафатера, много пострадала от увлечений своего творца. Сюда относится, например его совет королям выбирать министров по носам: «Nach den Nasen wählet ihre Ministren, dann werdet ihr gut berathen sein (ib. p. 14). «Die Mienen, говорит Виттих (ib.), mit welchen wir all unser Sprechen, unser Vorstellen und Denken begleiten, sie sind es die... wenn sie eben mit einer gewissen Regelmassigkeit und Häufigkeit sich einstellen, auch dem ruhenden Gesichte einen bestimmten, dauernden Ausdruck zu geben vermögen. Allein den beweglichen Theilen, seinen Muskeln verdankt das Gesicht seinen geistigen, wie seinen vorübergehend leidenschaftlichen Ausdruck». Французский врач Дюшенн доказал это на опыте: раздражая электричеством известные мускулы на лице идиота, он придавал ему временно выражение талантливости и разных

111

ческих знаний так часто нами не прилагается в ежедневной жизни, как та практическая психология, которая называется на обыденном языке знанием людей. Мы мало сознаем законы этого знания; мы мало анализируем сведения, которые при этом применяются. Но каждый из нас действует в жизни на основании этих сведений, и часто тот, кто наиболее понимает характеры человеческие, наименее может объяснить теорию своего знания. Можно быть отличным специалистом по психологии и не понимать самые несложные характеры, и можно быть невеждой в науке о душе и отлично понимать людей. Поведение свидетеля на суде, его манера держаться и говорить составляют весьма важные моменты при оценке его показаний. Все лучшие английские писатели о доказательствах согласны в этом. Пауэлл (ib. p. 3) замечает: «говоря вообще, строгий перекрестный допрос, соединенный с внимательным наблюдением над поведением свидетеля в суде (demeanour of the witness), бросает значительный свет на его достоверность. Простота, точность и непринужденность (ease) суть характеристические признаки правдивости; уклончивость, преувеличения, излишняя ревность при показаниях в пользу какой-ни- будь стороны и чересчур большая готовность отвечать на вопросы суть во всяком случае признаки неискренности, если не лживости». Поуэлл приводит также интересное постановление из индийского кодекса, по которому суду предлагается «вносить в протокол замечания о поведении свидетеля во время допроса» (to record such remarks as it may think material respecting the demeanor of the witness while under examination). Бэст (ib. p. 10) также говорит, что манера свидетеля должна считаться критерием при оценке его показаний. Он приводит следующие слова одного канониста (Lancelottus, Institutiones juris canonici, lib. 3, cit. 14. §§ 11. 12): «Interrogabit judex testes in qualibet causa, eosque diligenter examinabit, de singulis circum-

страстей. Копировка выражений лиц достигает того же без электричества, одним напряжением воли.

112

stantiis diligenter inquirans, de causis videlicet, de pers nis, loco, tempore, visu, auditu, scientia, credulitate, fama et certitudine, caeterisque quae ad rem ficere et negotio convenire existimabit. Illud quoque subtiliter animadvertere non omittet, quo vultu, qua constantia, quave animi trepidatione testes deponant; cum interdum ex his, vel ipsis invitis testibus magis quam ex verborum serie rerum veritas elucescat». Стэрки говорит (Best, ib.): «Поведение свидетеля и его манера держаться на допросах, главном и перекрестном, часто не менее существенны для оценки его правдивости, чем самое показание. Стремительность и излишняя ревность свидетеля при показании в пользу вызвавшей стороны, его утрировки, его медлительность при ответах не в пользу его стороны; его уклончивые ответы, его показывание вида, что он не слышит или не понимает вопросов, с целью выиграть время для приготовления ответа; поспешность ответов, без дачи себе времени выслушать или понять сущность вопроса; неспособность излагать подробности дела, подробности, которые, в случае ложности его показания, могли бы вызвать противоречия, и, напротив, пространнейшее изложение мельчайших подробностей там, где он знает, что не может быть возражений, – все эти моменты суть более или менее явные признаки неискренности. Наоборот, быстрота и открытость в ответах, без обращения внимания на возможные их последствия и в особенности – полная готовность изложить малейшие подробности события, чем свидетель открывает широкое поле для возражений, в случае если бы его показание было ложно, – все это составляет важные признаки искренности и правдивости». Конечно, как замечает Рэм (On facts, pp. 183–184, cp. Best. 20), нужно быть осторожным при оценке манеры свидетеля на суде. Свидетель может быть совершенно правдив, но его манера может быть весьма странна. Особенности ума, странные привычки и невоспитанность могут придавать свидетелю угловатые и чудаческие формы. Наконец, смущение, вследствие нахождения в многолюдном заседании, природная за-

113

стенчивость и непривычка говорить публично могут представить его в весьма странном виде. Свидетель от робости часто избегает взглядов адвоката, который может быть крайне нахален; направляет взгляд в сторону, не слышит хорошо вопросов и потому дает неточные ответы. Но все это еще ничего не доказывает: такой свидетель часто может быть честнейшим человеком. Вообще, здесь трудно дать общие правила, и нам приходится опять-таки апеллировать к той обыденной психологии, которую каждый из нас выработал себе в жизни, и

ктому общему впечатлению, которое является здесь решающим моментом. Повторяем, анализировать это общее впечатление очень трудно, как трудно, например, определить, почему мы к одному человеку чувствуем сразу большое доверие, а

кдругому, несмотря на все его видимые достоинства и старания, не чувствуем ничего, кроме недоверия. Это потому, что есть в каждой личности нечто такое, что весьма отчетливо рисует ее характер. Образ жизни, страсти, склад ума, наклонности и вся вообще моральная жизнь человека кладут на нем отпечаток, который иногда принимает характер хорошей рекомендации, а иногда, напротив, вид обвинительного акта. «По платью встречают, по уму провожают». Первое общее впечатление может иногда ввести в заблуждение, но, говоря вообще, почти всегда ведет к истине. «Лицо есть зеркало души», конечно, имеет в виду не красоту, не безобразие, а отпечаток психической жизни. «Rede und du bist» не имеет в виду красноречия, а характер речи, манеру. Конечно, иногда, как выразился кто-то, Бог пишет неразборчиво, и мы имеем перед собой человека, которого трудно разобрать: «темна вода в облаках». Но уже эта неясность сама по себе поднимает на дыбы нашу осторожность, ибо всякому известно эмпирическое наблюдение, что чистая вода прозрачна. Нигде так прекрасно не воспроизведено то инстинктивное отвращение, которое внушает неясная личность, как в разговоре Фауста и Маргариты о Мефистофеле.

114

Margarete.

Es thut mir lang’ schon weh,

Dass ich dich in der Gesellschaft seh’

Faust.

Wie so?

Marg.

Der Mensch, den du da bei dir hast, Ist mir in tiefer innrer Seele verhasst; Es hat mir in meinem Leben

So nichts einen Stich in‘s Herz gegeben. Als des Menschen widrig Gesicht. Marg.

Seine Gegenwart bewegt mir das Blut. Ich bin sonst allen Menschen gut;

Aber, wie ich mich sehne, dich zu schauen,

Hab ich vor dem Menschen ein heimlich Grauen

Und halt’ ihn für einen Schelm dazu!

Gott verzeih’ mir’s wenn ich ihm Unrecht thu!

Faust.

Es muss auch solche Käuze geben!

И когда Маргарита хочет анализировать свое отвращение, свой страх перед Мефистофелем, она очень слаба в своей аргументации. Это даже не аргументация, а опять-таки чувство.

Marg.

Wollte nicht mit seines Gleichen leben! Kommt er einmal zur Thür herein, Siehet er immer so spöttisch drein Und halb ergrimmt;

Man sieht, dass er an nichts keinen Antheil nimmt; Es stehet ihm an der Stirn geschrieben

Dass er nicht mag eine Seele lieben. Mir wird’s so wohl in deinem Arm, So frei, so hingegeben warm,

Und seine Gegenwart schnürt mir das Innre zu. —

115

Последним критерием достоверности свидетельских показаний служит их согласие1. Согласие свидетелей, если между ними, конечно, не было предварительной стачки, так увеличивает их достоверность, что один писатель заметил: «Достоверность, получаемая от согласия нестакнувшихся свидетелей, гораздо значительнее, чем сумма вероятностей, которую мы бы получили, если бы сложили их отдельные показания». Это значит: каждый из свидетелей, взятый отдельно, может и не иметь качеств достоверного свидетеля, но вместе они дают достоверное свидетельство, потому что их согласие ничем другим разумно объяснено быть не может, как только действительностью факта, ими передаваемого.

Нужно, однако, заметить, что под согласием следует здесь разуметь согласие в существенных пунктах. Свидетели могут разногла-

ний. Трудность ее в особенности велика в тех случаях, где мы имеем дело с показанием, сложенным из куска истины и целой массы лжи. Показание, во всех частях ложное, не трудно опровергнуть, но разобрать сеть, сотканную из лжи и истины, – дело далеко не легкое. Вот почему английская присяга требует от свидетеля: «истины, всей истины и ничего, кроме истины» (the truth, the whole truth and nothing but the truth). Кто преувеличивает или представляет в ложном свете истинное событие, тот

лжет. «Qui non libere veritatem pronunciat, proditor veritatis est». Свидетели, дающие такие показания, должны быть признаны самыми опасными для суда, потому что, по выражению одного авторитетного английского писателя (Taylor, evid., §46) «так как истина в этом случае положена в грунт картины, а ложь дает только свет и тени, то здесь требуется гораздо больше остроумия и терпения, чем люди обыкновенно обладают или желают применить к делу, чтобы отличить правду от фантазии, или привести картину в надлежащий вид. Кратко: примесь истины обезоруживает подозрительность доверчивого судьи и санкционирует предрешение недобросовестного». Лорд Бругэм, в знаменитом «Queens’trial», прекрасно заметил: «The most effectual way, because the safest, of laying a plot, is not to swear too hard, is not to swear too much, or to come too directly to the point; but to lay the foundation in existing facts and real circumstances—to knit the false with the true,—to interlace reality with fiction—to built the fanciful fabric upon that which exists in nature,—and to escape detection by taking most especial care, as they have done here, never to have two witnesses to the same facts, and also to make the facts as moderate and as little offensive as possible».

116

сить в неважных вещах, но это не уничтожает согласия в их показаниях, если оно несомненно по отношению к существенным пунктам. Д-р Пэлэ, рассуждающий об этом вопросе в своих «Evidences of Christianity» (см. Taylor, §51) говорит, что обычный характер человеческих свидетельств есть согласие в существенных пунктах при разнообразии в подробностях (substantial truth under circumstantial variety). Это положение основано на опыте судов. Когда мы выслушиваем различных свидетелей по одному и тому же обстоятельству, то весьма редко случается, чтобы мы не могли найти между ними (pick out, т. е. выбрать) какого-нибудь разноречия, кажущегося или действительного. Этими мелочами адвокаты пользуются и вздувают их, но весьма часто без всякого влияния на убеждение присяжных. Напротив, чересчур буквальное и точное согласие свидетелей возбуждает подозрение в стачке (a close and minute agreement). Хотя можно себе вообразить стачку свидетелей, с целью внести правосудие в заблуждение, но такой заговор едва ли может устоять против сильного перекрестного допроса. Кроме того, в стачках обыкновенно избегают иметь двух свидетелей по одному и тому же обстоятельству. Так было в знаменитом «Queens’trial», и лорд Бругэм тогда заметил: «почему здесь никогда не было двух свидетелей по одному и тому же факту? Потому, что это опасно... Перекрестный допрос легко мог бы привести их к противоречиям»1. При анализе доказательств прошедшего события приходится иметь дело не только со свидетелями, но и с фактами, находящимися в связи с этим событием. Эти факты также служат доказательством и входят, как элементы, в материал, из которого строится человеческое убеждение. Опора последнего в этом случае заключается в связи между известными фактами и со-

ределено a priori: «testimonia ponderanda sunt non numeranda». Но, в виде общего замечания, можно сказать, что, напр., одного свидетеля недостаточно. Его нет возможности проверить путем сравнения с другим (см. Powell, p. 41).

117

бытием, составляющим предмет исследования. Связь эта может основываться на законе физическом, и в таком случае она необходимая, или же она может опираться на началах, почерпнутых из знания обыкновенного хода человеческих дел, на положении: «так обыкновенно бывает», и в этом случае она только предполагаемая. Предполагаемая связь может достигнуть высшей степени моральной достоверности, если никакая другая разумная гипотеза не может объяснить отношения известного факта к исследуемому событию. Такое доказательство прошедшего события посредством фактов, или обстоятельств, находящихся с ним в связи, называется доказательством обстоятельственным (circumstantial evidence), доказательством посредством улик, доказательством посредством околичностей1. Об уликах необходимых (основан-

ложность прямому (свидетельству людей, документов, собственному сознанию подсудимого, личному осмотру судей). Это различение довольно точно. В самом деле, при прямом доказательстве судья воспринимает содержание его так, как оно представляется, например, свидетелем или документом. Его логическая деятельность направляется не на создание доказательства, а на определение достоверности источника последнего.

Эта логическая деятельность представляется в виде следующего силлогизма:

Большая посылка:

Человек, имеющий такие и такие-то качества, может считаться достоверным свидетелем.

Малая:

А имеет такие качества.

3аключение:

Следовательно, А может считаться достоверным свидетелем. Совершив такую логическую операцию, судья уже воспринимает

прямо то, что А говорит, и этим заканчивается логическая деятельность его. Напротив, в доказательстве посредством улики заключение судьи составляет самое содержание доказательства. Вот пример силлогизма, создаваемого при доказательстве уликой:

Большая посылка. Люди, у которых находят во владении, вскоре после случившейся кражи, уворованные вещи, обыкновенно заподозрева-

ются в воровстве.

118

ных на физическом законе) распространяться здесь для нашей цели нет надобности. Доказательная сила этих улик так же незыблема, как и законы, на которых они основаны. Об уликах предполагаемых (основанных на жизненном опыте, на наблюдениях над ходом человеческих дел) нужно заметить, что более или менее правильная их оценка зависит от большего или меньшего знания конкретной среды, из которой они взяты. Один из главнейших вопросов, при оценке их силы, заключается в определении большей или меньшей близости связи между уликой и factum probandum (фактом доказываемым). Основанием при оценке этого доказательства служит знание жизни, понимание природы человеческой, ее наклонностей, побуждений, хороших и дурных сторон. Трудно требовать, чтобы теория обвинения какого-нибудь подсудимого, построенная на уликах, абсолютно не допускала объяснения всех обстоятельств в каком-нибудь другом смысле, благоприятном для него. Решающим моментом, кладущим конец сомнениям и в этом случае, является все-таки общее впечатление, производимое на ум судьи совокупностью всех обстоятельств дела. Оно дает судье ту энергию, которая необходима при окончательном составлении убеждения на основании массы улик, стремящихся, как радиусы, к одному центру, – к factum probandum. Но здесь, более чем где бы то ни было, судья должен быть осторожен:«общеевпечатление» не должно создавать здесь картин произвольных, не должно прибавлять того, чего не содержится

Малая посылка. У А, вскоре после случившейся кражи, нашли уворованное пальто.

Заключение. Следов., А имеет против себя одно из обстоятельств, обыкновенно возбуждающих подозрение в совершении воровства.

Здесь, как читатель видит, заключение создает самое доказательство.

Доказательство дается здесь не прямо, не непосредственно, а путем умозаключения, рождающего его. Напротив, при свидетельских показаниях судья воспринимает рассказ свидетеля прямо, без всяких умозаключений. Трудность в доказывании фактов посредством улик усиливается еще и от того, что самая улика должна быть доказана и что доказывание это, в

свою очередь, может быть прямое и непрямое.

119

в самих обстоятельствах. Словом, общее впечатление должно вытекать из строгого анализа обстоятельств, фактов.

Мы рассмотрели все те основания человеческого убеждения (grounds of belief), которые всеми писателями по теории уголовных доказательств признаны кардинальными. Мы, вместе с тем, изложили сущность фактической достоверности, одна из модификаций которой – уголовная достоверность – есть предмет, нас здесь занимающий. Из всего, что нами сказано было на предыдущих страницах, видно, что фактическая достоверность есть известная степень силы нашего убеждения о том, что данное событие имело существование в прошедшем. Область ее, как выразился Пауэлль (р. 2), граничит, с одной стороны, с моральной достоверностью, как высшим ее проявлением, высшей ее степенью, и, с другой стороны, с моральной возможностью, как самым слабым ее проявлением. Она основывается, как мы видели, на анализе доказательств, составляющих следы прошедшего события. Но мы также видели, что человеческое убеждение не основывается исключительно на одном фактическом материале, а получает еще энергию, необходимую для активности и от общего впечатления, получаемого от всех обстоятельств дела, служащего предметом исследования. Таким образом, мы вправе сказать, что моральная достоверность есть

убеждение людей, основанное на анализе доказательств и укрепленное общим впечатлением, получаемым от всех обстоятельств дела,

бывших в рассмотрении. Это же определение применимо, конечно, и к той достоверности, которая служит основной целью уголовного судопроизводства. Различие касается не сущности дела, а тех видоизменений, которые моральная очевидность должна потерпеть от вступления в специальную сферу, – в сферу суда. В чем заключаются эти видоизменения? Фактическая достоверность, добываемая для целей правосудия, остается по природе своей неизменной, но при исследовании ее получают силу некоторые особенные условия, свойственные юридической сфере. Законодатель, по тем или другим мотивам, обставляет добыва-

120