Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

правительства сами поймут, что и для них должен бы существовать какой-нибудь закон1. Что суд присяжныхнуждается

дарстве, где отношения между правительством и народом не нормальны. Правительство не доверяет обществу, а общество отплачивает тем же правительству. Когда суд присяжных попадает в такую среду, учреждению приходится страдать. С одной стороны, правительство старается влиять на приговоры, с другой, присяжные, как только представляется удобный случай, показывают решением свое недоброжелательство правительству. История французского суда присяжных представляет в этом отношении много поучительного. С самого начала политика наложила свою печать на это учреждение, которое до сих пор не может стать на настоящую почву. «Суд присяжных, говорит Миттермайер (Суд присяжных в Европе и Америке, перев. Молчанова, стр. 102), возник и начал свою деятельность во Франции в то неблагоприятное для него время, когда революционные волнения потрясли нравственное и социальное состояние страны. Присяжные того времени были не более, как слепые орудия в руках повелителей. Они были так забиты и так запуганы, что от них нетрудно было добиться обвинительного приговора против лица, хотя бы и совершенно невинного, но почему-либо ненавистного грозному властителю. При таком положении дела неудивительно, что у всех почти благомыслящих людей сложилось мнение об этом институте как не заслуживающем никакого уважения; они видели в нем только хорошее средство для властителя – осуждать с помощью его невинных людей, которых не осудили бы юристы». Отсюда начали приписывать учреждению присяжных различные недостатки, которые в сущности проистекали от совершенно других причин. В законодательстве французском о составлении списков присяжных можно проследить целую историю попыток утвердить влияние правительства на приговоры жюри. Такое историческое мучение учреждения не дало ему возможности выработаться надлежащим образом. Вот почему до сих пор учреждение жюри действует ненормально в этой стране. Одиллоп Барро в своей новой книжке: De l’organisation judiciaire en France, Paris, 1872, р. 154, замечает, что пока суд присяжных во Франции не имеет в своей подсудности политических пре-

ступлений, правительство остается индифферентным к делу составления списков присяжных; но как только присяжные начинают ведать дела политические, как это было до 1851 и как это будет в настоящее время, правительство стряхивает свое равнодушие и не пропускает употреблять всяческие меры для того, чтобы добыть присяжных, как оно выра-

жается, bien pensants (благонамеренных).

41

в существовании в обществе гарантий индивидуальной свободы, видно уже из того исторического факта, что везде, где это учреждение принялось и упрочилось, укрепилась вместе с тем и индивидуальная свобода членов общества. В Англии свобода гражданская обеспечена давно, и этим открывается настоящая история английского государства, и это – гордость и величие англичан. Нигде за то правительство так твердо не стоит, как в этой стране. Народ там – первая и главная опора правительства. Хотя во Франции мы видим постоянные колебания в политической сфере, однако индивидуальная свобода там давно освящена, хотя па практике она, вследствие борьбы партий, терпит частые нарушения. Индивидуальная свобода была прокламирована в объявлении прав человека и гражданина. Затем, в конституции 1793 г. art. 10 этой конституции постановляет: «Nul ne doit être accusé, arrêté ni détenu, que dans les cas déterminés par la loi et selon les formes qu’elle a prescrites». Затем, этот принцип освящен в хартии 1814 г. art. 4: «La liberté individuelle est également garantie, personne ne pouvant être poursuivi ni arrêté que dans les cas prévus par la loi et dans les formes qu’elle prescrit». Эта же статья повторяется и в хартии 1830 г. Правда, принцип этот часто был нарушаем, что подтверждает прекрасное выражение Коффиниера (Traité de la liberté individuelle. 1828. t. 2, 157), по которому законы ограждают свободу граждан не столько принципами, ими освящаемыми, сколько ежедневным своим действием, однако же во времена политического затишья по окончании стычек партий индивидуальная свобода француза обыкновенно гарантирована. Личная свобода, затем далее, гарантирована и в Германии, и в Бельгии, и в других государствах... Словом, для европейских народов это – überwundener Standpunkt, как выражаются немцы. Теперь вполне понятно, что без такой свободы плохо обществу, плохо и правительству. Судприсяжных,представляющий высшее проявление и духа общественности, и чувства гражданского достоинства, не может жить в среде, в которойнетиндивидуальнойсвободы.Учреждение

42

задохнется;присяжныенебудутиметьнинадлежащегодостоинства, ни необходимой самостоятельности. Всякое правительство, таким образом, вводящее в своем государстве это учреждение, должно подумать о том, чтобы поставить его в надлежащую обстановку. Вы даете гражданам право суда общественного. Вы говорите им: «творите суд беспристрастно, как подобает народным судьям». Не удивляйтесь же, если эти граждане отвечают: «мы будем творить суд, но мы нуждаемся в сознании, что мы безопасны, как подобает быть судьям». Дайте же им эту безопасность, которая вам даст крепость!

43

VI.

«Дом может быть оценен тем, кто его строил; но он еще лучше будет оценен тем, кто в нем обитает.

См. Jules Simon, ib. 170, п. 1.

Нельзя надеяться на правильное действие суда народного, если право, которое он должен применять, не будет народно. Право не должно быть противно совести присяжного. Он право такое будет отменять на факте, не прилагая его к делу, а подобное отношение суда к закону не может быть признано нормальным. Ничто не производит такого тяжелого впечатления, как прямая оппозиция присяжных против законодательства страны. И тем не менее, если законодательство противно совести, состоянию и потребностям общества, последнее будет извергать его из своей юстиции, как элемент чуждый и негодный. Нормальное состояние уголовной юстиции в Англии должно быть в значительной степени отнесено на счет той гармонии, какая замечается там между обществом и правом его. Английское общее право, как это известно, есть право обычное, выросшее вместе с народом. Оно отвечает его нуждам, отражает его взгляды, удовлетворяет его потребностям, и потому представляется правом народным. То же должно быть сказано и о статутном праве. Оно проходит через парламент, дебатируется выборными людьми, представляющими воззрения страны. Нет надобности и нет возможности, чтобы сам народ, массой создавал законы: в таких законах преобладал бы скорее элемент страсти, чем разума. Но народ умеет выбирать тех, кому он поручает защищать и проводить свои воззрения. Выбирать таких людей народ всегда умел. Монтескье, которого нельзя считать льстецом массы, замечает, что «народ изумляет своим уменьем выбирать тех, кому он вверяет часть своей власти». (Montesquieu, Esprit des lois, liv. II, char. II. p. 135). Таким

44

образом, парламент английский умеет понимать, в чем заключаются интересы и потребности народа. – История французской уголовной юстиции показала, чего можно ожидать от присяжных, когда постановления уголовного законодательства противны совести присяжных. Она показала, что присяжные скорее готовы идти на освобождение преступников, чем на жестокость. Кодекс 1810 г., заключавший в тесных рамках одного и того же наказания самые разнообразные видоизменения известного вида преступления, вызвал бесчисленные оправдания: присяжные совершали клятвопреступления, но бежали от жестокости. Французское законодательство вынуждено было прибегнуть к исправлению кодекса под ярлыком смягчающих обстоятельств. Но и это не помогло, оправдания не уменьшались, видно, кодекс не отвечал совести присяжных. Можно было бы привести еще множество примеров, доказывающих, что закон уголовный должен быть согласен с совестью общественной, иначе он отменен будет самой жизнью. Нигде законодатель не может сделать таких крупных ошибок, как в кодексе уголовном. Нигде помощь общества ему так не нужна, как к этом деле. Законодательство уголовное не имеет своей основой фактических отношений, хозяйственных данных, как, например, право гражданское. Мера наказания определяется не только по степени необходимой репрессии, но и по понятиям общества о справедливости. Законодатель, под влиянием идеи об ограждении общества от известного преступления, может перейти пределы справедливости общественной, и закон не будет гармонировать с обществом. В настоящее, например, время наказание, не имеющее цели исправления, в высшей степени не популярно. Можно смело сказать, с другой стороны, что устройство хорошей пенитенциарной системы увеличивает репрессию: присяжные осуждают, зная, что наказание не имеет в себе ничего жестокого, а, главным образом, направлено на исправление и образование преступника. Напротив, введение, например, у нас смертной казни повлекло бы бесчис-

45

ленные оправдания. Смертная казнь не в нравах нашего общества. Какова бы ни была степень правдивости наших свидетелей, как бы мы ни уступали другим народам в преданности данному слову, но то верно, что мы не жестоки. С гордостью можно сказать, что русский человек не любит кровавой юстиции и умеет сочувствовать несчастью преступника. Преступник возбуждает в нем сожаление, которое в особенности трогательно в простом мужике, у которого говорят не расстроенные нервы, а благородный порыв великодушия, из - з а которого ему можно простить много недостатков. Уголовное законодательство есть такая отрасль права, которая преимущественно отражает в себе и нравственные воззрения общества, и его взгляды на общественные потребности. Написать теоретический кодекс для страны, не принимавшей участия в его создании, значит устраивать для суда присяжных подводный камень, о который будут разбиваться все стремления иметь хорошую юстицию. Народный суд без народного права есть дом без фундамента. Уголовное законодательство, кабинетно создаваемое, всегда будет иметь в себе тонкости, порождаемые теорией, не нужные и не понятные в суде простых людей, не юристов. Эти тонкости создают массу затруднений, тем более ненужных, что при суде народном они решительно не ведут ни к какой цели. Все эти тонкости падают на практике. Их создала теоретическая криминалистика, веровавшая в возможность измерять наказание математически. Ныне это верование пало. Если бы даже оно и не пало, оно стало бы не нужно. Раз наказание потеряло свою цель – причинять страдание, без всяких других задач, а приняло другое направление – исправление, математическое измерение наказания теряет свой смысл. В заключение всего сказанного заметим, что мы не отрицаем, что законодатель может создать иногда прекрасный кодекс для народа и без содействия последнего. Но мы полагаем, что это может иметь только место в исключитель-

46

ных случаях. Иногда законодатель стоит гораздо выше своей среды; иногда он борется против предрассудков своего народа; иногда он является реформатором. И мы вполне признаем, что реформы, неприятные для общества, бывают часто прогрессом. Но, как правило, нужно высказать, что,

внастоящее время суду присяжных следует иметь право, гармонирующее с убеждениями народа. Это необходимо потому, что сам народ прилагает это право. – Из новейшей законодательной работы Германии, из северо-германского уголовного кодекса (а теперь общегерманского) можно видеть, что законодатель стремился согласить постановления кодекса с воззрениями народа1. Кодекс был обсужден в рейхстаге, где он прошел через дебаты представителей страны. Таким образом, этот кодекс может быть рассматриваем как право, вышедшее из народа. Нет сомнения, что он будет

вгармонии с судом присяжных. А в этом заключается одно

1 Одно из самых замечательных постановлений в этом отношении есть, по нашему мнению, ст. 20: «Wo das Gesetz die Wahl zwischen Zuchthaus und Festungshaft gestattet, darf auf Zuchthaus nur dann erkannt werden, wenn festgestellt wird, das die strafbar befundene Handlung aus einer ehrlosen Gesinnung entsprungen ist». Вопрос о бесчестном мотиве есть вопрос фактичес-

кий, следовательно, он разрешается присяжными. Итак, присяжные в этом случае выбирают вид наказания для подсудимого. Это выводит присяжных из тяжелого положения – присуждать человека, не имевшего бесчестных мотивов, к наказанию бесчестящему, лишающему его доброй репутации в глазах общества.

Такое мудрое расширение прав присяжных есть новое явление в уголовном законодательстве, и немецкому кодексу принадлежит в этом честь почина. Давно следовало бы принять некоторые меры против огульного применения тюремного заключения, без разбора нравственного характера преступных деяний. В этом ведь состоит великий принцип индивидуализирования наказания. На лондонском конгрессе, между прочим, была высказана мысль, чтобы преступники, в поступках которых не было ничего бесчестного, были подвергаемы заключению в особых тюрьмах. Нельзя не сочувствовать этой идее, вводящей принцип индивидуализирования в самый выбор рода тюремного заключения для преступника. Но ясно, как я и доказывал на конгрессе, что вопрос о том, было ли деяние бесчестно или нет, должен быть разрешаем присяжными.

47

из необходимых условий правильного действия последнего (см. между прочим об этой гармонии у Миттермайера – Die Schwurgerichte in Europa und America).

48

VII.

«Im Kampfe sollst Du dein Recht finden». (Ihering, Der Kampf um‘s Recht, 1872, S. 100)

«В борьбе обретешь ты право свое». Игеринг, Борьба за право, стр. 100.

Если бы спросили, в чем заключается характеристический признак вполне и правильно сложившегося юридического быта, то можно было бы, я думаю, удовлетворительно разрешить этот вопрос кратким ответом: «в уважении к праву». Кто уважает право вообще, уважает, прежде всего, свое право. Кто уважает свое право, уважает и чужое право. А кто уважает и свое и чужое право, тот, с одной стороны, исполняет лежащие на нем обязанности, а с другой – требует и от других такого же исполнения их обязанностей. Словом, из исходного пункта – уважения к праву – вытекает целый ряд последствий, идей и стимулов, цель которых и составляет цемент, скрепляющий громадное здание юридического быта известного народа. Суд присяжных, как суд народный, поддерживается в своем действии именно идеями, господствующими в известной среде, и он только там и может процветать, где право уважается, где, следовательно, юридический быт уже вполне и правильно сложился. Уважение к праву есть поздний цвет цивилизации; уважение к праву есть результат трудной борьбы за правду. Право поддерживается только борьбой. Это может быть сказано с одинаковым основанием как о праве целого народа, так и о праве отдельного лица. «Право, как говорит Игеринг (Geist des römischen Rechts, T. 1, 1852, S. 305), не есть убеждение, воззрение, словом – интеллектуальная величина, а нравственная сила, воля. Только воля может дать праву то, в чем состоит сущность его, – реальность, осуществление; только она имеет образующую, организующую силу.

49

Народ может быть высоко одарен с интеллектуальной стороны, но если он не имеет моральной силы, энергии, то право не будет процветать у него». Право рождается из борьбы. Историческая школа, игравшая такую громадную роль в юриспруденции, заблуждалась, утверждая, что право вырабатывается также мирно, безболезненно и тихо, как язык, искусство, наука. Это, прежде всего, неверно с исторической точки зрения. Везде в истории видим мы борьбу за право, по крайней мере

– везде там, где оно является продуктом народа, а не плодом теоретической юриспруденции. Словом, как это хорошо выразил Игеринг (Der Kampf um’s Recht, S. 12), положение, например, что кредитор мог продавать в старом Риме своего должника в рабство, или что собственник мог виндицировать свою вещь везде, где он ее ни находил, не выработалось так же мирно, как грамматическое правило языка, что предлог сит (с) управляет творительным падежом. Там же, где право являлось без борьбы, оно не может быть названо правом в настоящем смысле этого слова: это – законы, которые давались одной частью народа другой, принимавшей их безропотно, покорно, пассивно. Такие законы могут быть даваемы и отнимаемы по произволу; масса берет и отдает их назад с одинаковым равнодушием; что легко достается, то легко отдается. В такой стране истинного уважения к праву не будет, как нет настоящей цены деньгам, доставшимся без кровавого труда, как нет цены вообще всему тому, что дается легко, без усилия, без борьбы:

Das ist der Weisheit letzter Schluss:

Nur Der verdient sich Freiheit wie das Leben Der täglich sie erobern muss1.

И право, в котором нет истории страданий, в котором мы не видим следов борьбы, не имеет в народе прочных корней: правосознание такого народа шатко, слабо. Чтобы убедиться в том, что право рождается из борьбы, стоит только обратить внимание на историюправаримского,илиправаанглийского, на историю рим-

1См. Игеринг, Der Kampf um’s Recht, S. 100.

50