Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

разразилась громом аплодисментов, когда в деле Тропмана председатель произнес смертный приговор. В Англии, в настоящее время, секут гарротеров, и все общество оправдывает это ужасное варварство. Я назвал это сечение варварством, потому что «кошка с девятью хвостами» (cat o’nine tails), разрешающая уголовные вопросы в Нью-Гете, есть возмутительная вещь. Сечение не только оправдывают, – журналистика требует сечения самого свирепого. Я был в то время в Лондоне, когда совершилось первое сечение в Нью-Гете. Гарротер под плетью кричал, но не сильно. На другой день появилась в «Daily Telegraph» передовая статья, в которой доказывалось, что сечение было слабо, что оно должно быть сделано более чувствительным. «Парламент, рассуждал Daily Telegraph, принявши против гарротеров энергическую меру, интенсивное наказание, – сечение, не хотел, конечно, устраивать комедии, а серьезное наказание. Преступник, которого вчера секли в Нью-Гете, должно быть, смеялся в душе, чувствуя не удары, а какие-то ласки от слабой руки дряхлого палача нью-гетского. Гарротера нужно так сечь, чтобы он выл, чтобы в памяти его навсегда осталось воспоминание о вынесенной пытке». Статья не прошла бесследно. При следующем же сечении Сити прислала двух могучих палачей, вместо престарелого ньюгетского, и свежую «кошку с девятью хвостами». Гарротер, которого секли на этот раз, испытал страшную пытку. Daily Telegraph формально благодарил Сити за серьезное отношение к делу1. – Когда на лондонском международном тю-

1Вот ужасающий рассказ о наказании сечением, производимом

вНью-Гете, заимствуемый нами из одной недавно вышедшей в Париже книжки Сера (Les populations dangereuses et les misères sociales, par P. Cère,

Paris, 1872, р. 13): «Вилльям Терри, за покушение на гарротование (удушение) женщины в углублении дверей одного дома, в 9 часов вечера, в Лондоне, был предан суду в Олд-Бейлз и присужден к каторжной работе на 7 лет и к 25 ударам кошкой с девятью хвостами (cat o’nine tails). В назначенный для сечения день. Терри был введен из своей кельи в залу наказания, где уже собраны были губернатор Нью-Гета, хирург, двое судей, несколько

31

ремном конгрессе, собиравшемся в июне настоящего года, возник вопрос о телесном наказании, английские и американские депутаты старались задушить его в самом начале. Как, однако, его ни душили, он все-таки вырвался на арену и сделался пред-

представителей прессы и палач Калькрафт. Первое, что поражает глаз при входе в этот зал, есть деревянный инструмент, нижняя часть которого похожа на ящик, с двумя рукавами в виде креста. Это – механизм, к которому прикрепляют гарротера во время сечения. Два стража входят в зал, подталкивая вперед гарротера, голого по пояс. Гарротер – малый не более 22 лет. Он не велик ростом, коренаст, необыкновенно мускулист и очень широк в плечах. Он бледен, как смерть; багровые пятна выступили на его мертвенном лице; его беспокойный взгляд пробегает зал и в ужасе приковывается к пыточному инструменту. Калькрафт приближается к нему. Он едва ли выше гарротера; он имеет прекрасные седые волосы и бороду; хотя он уже начинает стариться, но он кажется еще крепким, дюжим; его рука, быть может, немного дрожит, но она еще с ловкостью взвивает ужасную «кошку с девятью хвостами». Палач принимается за дело, не говоря ни слова. Он берет Терри за плечи и толкает его по направлению к машине. Гарротер с ужасом отскакивает, но стражи берут его за руки и заставляют подвинуться вперед на несколько шагов. – Деревянная машина состоит из чего-то вроде ящика и столба с двумя поперечными коленами. Ящик разделяется на две разные части, из которых одна

– передняя – подвижная, может быть поднимаема и опускаема по воле, а другая – неподвижна. Так как в крышке ящика, посредине, есть два круглых отверстия, то, отворяясь, ящик образует два полулуния. Калькрафт толкает Терри к этим полулуниям, в которые ноги последнего вполне входят, и, закрывая ящик, он, таким образом, укрепляет ноги жертвы в соединившихся отверстиях так точно, как рот гильотины охватывает шею казнимого. Нижние части ног укрепляются таким же образом, посредством такого же механизма с двумя кругами. С ящика поднимается столб, снабженный, в уровень с плечами жертвы, двумя поперечными коленами, сдвигающимися и раздвигающимися по желанию, и имеющими, направо и налево, по круглому отверстию, заковывающему кисти рук в тиски. Терри,

несмотря на свои отчаянные усилия, скоро не может двинуть ни рукой, ни ногой, и спина его открыта для стегания. Калькрафт берет из рук стражей кошку с девятью хвостами, узловатыми во многих местах, и ожидает.

Судьисовещаются взглядами, и один из них делает знак рукой:

– «Начинайте!»

32

метом прений, из которых ясно стало, что англичане и американцы стоят за сечение. Английский депутат Дю-Кэн, председатель центрального тюремного совета по управлению английскими тюрьмами, прямо выступил защитником се-

Палач выступает левой ногой вперед, отбрасывает корпус назад, балансирует правой рукой и в ту же минуту плеть, свистя, опускается на спину жертвы.

Глухой, продолжительный крик, в котором смешались бессильное бешенство и боль, вырывается из груди гарротера. Не успел он замереть на губах жертвы, как второй удар впился в то же место спины. Конвульсия пробегает по спине Терри, издающего рычание дикого зверя и безумно бьющегося об машину. Кошка опять взвилась в воздухе и на этот раз, казалось, врезалась в тело. Кровавая полоса обозначилась на хребте Терри. До настоящей минуты боль вырывала у него только одни крики. На четвертом ударе, Терри задыхающимся голосом начинает молить.

–О Боже, о Боже! бейте по плечам! – вопит он в страшной пытке, с бьющей изо рта пеной на губах.

Калькрафт не обращает никакого внимания на эти жалобы, и рука его еще с большей против прежнего силой опускается на поясницу несчастного. По минутам кажется, что Терри сломит машину, к которой прикован. – «О Боже, о Боже! – вопит он, – он меня жжет! он меня жжет! О, имейте сожаление! Он меня разрубит пополам! О, имейте жалость, я за вас

молиться буду! О, он меня убьет, он меня жжет!» – Крики его принимают такой ужасающий характер, что медик делает знак. Калькрафт отступает на два шага. Человек науки подходит к Терри, глаза которого страшно выкатились и который дрожит всеми членами, пробует пульс, осматривает поясницу и, обращаясь к палачу, произносит холодно:

–«Продолжайте».

Калькрафт опять принимается за дело. Несколько минут отдыха возвратили его руке силу и энергию. Кошка опять взвивается и со свистом опускается. На этот раз несколько кровавых полос страшно обозначаются на пояснице несчастного. Каждый поцелуй кошки вырывает кусок мяса. Терри ужасен на вид: лицо его страшно сжато; глаза налиты кровью, рот

полон пены; он разрывает себе руки и ноги, делая безумные усилия освободиться из своих тисков. Он то отбрасывает свою голову назад со страшным хрипом, то бьется головой о столб, то, наконец, впивается зубами в собственное свое тело... Что до Калькрафта, – он по-прежнему спокоен и серьезен: его рука опускается и поднимается с правильностью маятника. На двадцатом ударе Терри в пароксизме страшного отча-

33

чения, доказывая, что «всех нас секли в школе, и никто за это те-

перь не в претензии». Вообще на этом конгрессе, на котором были представители от всех почти наций, можно было заметить строгое отношение к преступлению. И, несмотря на такую

яния. Его страдания выражаются в рычании, не имеющем в себе уже ничего человеческого. При каждом прикосновении кошки его кожа рвется, как мокрая бумага. Хвосты кошки – ужасная подробность! – слипаются, и Калькрафт вынужден пробирать их пальцами, чтобы освободить от сгустков крови.

Это – ужасающая, адская картина!

Калькрафт, по-видимому находящий удовольствие в этой игре, поднимает еще раз руку, когда судьи его останавливают словом: «довольно!».

Терри вынимают из тисков; он падает, как безжизненная масса, на руки стражей, быстро уносящих его в больницу.

Машина закрывается; Калькрафт вручает девятихвостую кошку властям и т. д.

«Правосудие удовлетворено!».

Мы нарочно выписали этот ужасный рассказ с тем, чтобы показать, что мы далеко не оправдываем темных сторон уголовной юстиции в Англии. Мы признаем телесное наказание варварством, недостойным ни нашей цивилизации, ни наших понятий о справедливости. Не верится даже, что сцена, подобная описанной, совершается в Лондоне, в центре

цивилизации, в столице мира, среди народа, гуманность которого не нуждается в адвокате. Еще поразительнее то всеобщее оправдание телесного наказания гарротеров, которое вы слышите во всех слоях общества. Когда в Лондоне я прочел описание первого сечения гарротера и обратился к одному знакомому барристеру, образованному юристу, с вопросом: «как допускает общество подобное варварство?», то он мне ответил, что гарротеры вполне заслуживают своей участи, что общество довольно с ними возилось, что оно потеряло всякое терпение и что оно вынуждено было прибегнуть к последнему средству – к физической силе. На вопрос, почему же полагают, что наказание это подействует, он, думавший, повидимому, много об этом вопросе, флегматично ответил: «because it does hurt» – «потому что оно причиняет боль». Бывший при этом профессор Ш. Амос, из лондонского университета, тоже оправдывавший принятую против гарротеров парламентом меру, сделал мне оригинальное замечание, интересное потому, что оно как нельзя лучше рисует английские воззрения: «Вы, континентальные люди, сказал он, при одном слове: сечение – приходите в неописанный ужас. Это весьма понятно. Вам сечение,

34

строгость, сколько гуманности, сколько самопожертвования и филантропии вы увидите на западе в деле тюремном, в деле исправления преступников! Вы там встречаете людей, посвятивших всю свою жизнь, все свои интересы служению падшему человечеству. Там, на западе, начинаешь понимать, что сентиментальное воззрение на преступление есть нравственный индифферентизм и что истинное служение на пользу исправления преступников вполне совместно со строгим взгля-

кроме телесного страдания, напоминает еще и политическое угнетение. Словом, оно у вас связано с представлением о деспотизме. Совсем не то у нас, в Англии: у нас сечение есть вещь, весьма далекая от политики. Это просто причинение физического страдания с целью оставить глубокую память. Вы скажете, что сечение скоро сделается обыкновенным наказанием и не будет производить ожидаемого впечатления. Но вы ошибаетесь: времена средневековой грубости прошли, и для современного люда это наказание страшно интенсивно и навсегда останется таким». – Справедливость требует заметить, в оправдание английского общества, что эксцессы гарротеров дошли до последней степени в то время, когда парламент решился прибегнуть к телесному наказанию как к крайней мере. Безопасности не было, и условно освобожденные преступники (ticket of leave men) вместо исправления, на которое потрачено было столько сил и денег, показали обществу новый, ужасный способ убийства и грабежа. – Страшна описанная сцена сечения в Нью-Гете, но страшны и деяния гарротеров. Когда мы читаем, что в ужасную ноябрьскую лондонскую ночь на бедную и слабую женщину, пробирающуюся к своим голодным детям, нападает дюжий гарротер с целью задушить и отнять у нее заработанные ею два-три шиллинга, – сцена нью-гетская несколько бледнеет

внашем воображении. Наше сочувствие переходит на сторону бедной семьи, борющейся с голодом в одной из тех мрачных и нездоровых частей Лондона, которые только находим в этом городе страшных контрастов,

вэтом мире, где начинаешь понимать, что такое «борьба за существование» и почему теория этой борьбы родилась в Англии. Когда вы, в своем

воображении, против бедной семьи, поставите какого-нибудь коренастого гарротера, душащего бедную, больную женщину, для того чтобы на ее, кровным трудом заработанные, пенсы напиться джину – вы, если не оправдаете нью-гетской расправы, то во всяком случае поймете то нравственное возмущение, которое должно овладевать обществом в виду жестоких злодеяний гарротеров.

35

дом на преступление. Там начинаешь понимать, что наш индифферентизм в этом отношении есть плохой признак, что мы еще не имеем определенного воззрения на человека, что наши нравственные идеалы слабы. Пройдет некоторое время, и у нас установится правильное воззрение на преступление. Наша юстиция тогда только будет отвечать строгим требованиям справедливости, когда к нашей несомненной гуманности мы прибавим строгое воззрение на преступление. Наша склонность к фатализму, наше неверие в волю человеческую, наше непонимание, что поступки, которые мы можем прощать в качестве людей, мы должны осуждать в качестве присяжных – все это может повредить нашему юному народному суду. Нужно понять, что присяжная служба – тяжелая обязанность, приступая к которой следует отложить в сторону всякий сентиментализм. Присяжная служба требует твердости, гражданского мужества. Тяжело осуждать людей, тяжело посылать их в тюрьмы, особенно в такие, как у нас. Но присяжный должен помнить, что сожаление, как говорил старый судья Гейль, нужно иметь не только к преступлению, но и к стране. Страна нуждается в общественной безопасности, в охранении авторитета нравственных начал. Вместо блага народный суд принесет бедствия, если, защищая право собственности со строгостью непомерной, он будет относиться с чрезмерной снисходительностью, лучше сказать, с индифферентизмом к преступлениям против жизни, против личности. – Из всего сказанного видно, что твердость характера составляет одно из необходимых моральных условий выборных в общественном правосудии. Без такой твердости суд народный не может правильно действовать. Решая дела согласно минутным впечатлениям, согласно импульсу, он скоро потеряет свой авторитет в народе, т. е. потеряет то, что составляет его почву, основу моральную. Мы не можем себе вообразить правильного действия института присяжных без доверия к нему со стороны общества и правительства. – Говоря о нашей снисходительностии к преступлению, мы далеки от обвинения од-

36

них присяжных. Все должны нести часть ответственности, в том числе и пресса. Как мы ни желаем избегнуть роли обличителя и обвинителя, мы не можем, однако же, не заметить, что наша журналистика мало просвещает у нас публику. Чувствуя необыкновенную нежность ко всяким материалистическим учениям, наша журналистика склонна пропагандировать самые непрактические учения о воле человеческой. Было время, когда два журнала спорили о том, кому из них первому принадлежит честь прокламирования, что все вообще преступления должны быть невменяемы. Это у нас называется радикализмом. Но это – детский лепет. Таким журналам следовало бы дать полную волю высыпать весь мешок имеющихся у них «светлых идей», и публика увидела бы, что это вовсе не радикализм, а просто невежество. Такие журналы поддерживают в нашем обществе ту нравственную слабость, тот фатализм, которые складывает руки и говорит: «грех да беда на кого не живет». Если наш мужик это говорит, то, со своей точки зрения, он прав. Без образования, без нравственного воспитания он не мог выработать в себе силы, делающей из человека борца в жизни. Но когда образованные классы живут такими идеями, то это означает, что нравственное воспитание плохо, негодно. Задача его – развить характер, дать силу, верующую в волю, вызывающую фатализм на борьбу. Мы почему-то думаем, что имеем много общего с американцами, будто бы отделавшимися от всех европейских предрассудков. Но это – большое заблуждение. Нигде личный характер не доведен до такой степени энергии, как в Америке. Отрешились ли американцы от всех европейских предрассудков, этого я не знаю. Но то я верно знаю, что они не отделались от старого человеческого предрассудка – от веры в волю, в возможность для человека бороться не только с природой, но и с обстоятельствами. Наше общественное настроение, в отношении воли и характера, так жалко, что многие,знающиеРоссию,высказываютмненияпоистиненеутешительные. Один из русских членов на лондонском тюремном конгрессе,

37

на вопрос – каков характер русских преступлений? – ответил, что наши преступления вытекают из ориентального миросозерцания, из фатализма, из равнодушия к жизни и к смерти, к счастью и к страданиям. Прав ли наш соотечественник – я не берусь решать: для этого нужно было бы знать поглубже и Россию, и Восток. Но это мнение показывает, к каким неутешительным воззрениям у нас можно дойти. Я полагаю, что если даже и существует у нас настроение, указанное на конгрессе, то против него есть и меры – народное образование, основанное на принципе нравственного развития, и введение философии в нашем образованном обществе. Философия, и только она, дает человеку нравственные стимулы, идеалы, высокие стремления. Успехи немецкой цивилизации вышли из того философского тока, который прошел через германское сознание. Этот философский дух и сделализГерманиитомогучеегосударство, которое теперь побеждает другие не только силой оружия, но и силой своей цивилизации, своего патриотизма. Победы Германии – победы не пушек, а победы цивилизации и науки.

Мы окончили исследование моральных условий, необходимых для суда присяжных. Оно показало, что эти условия сводятся к моральной силе, выражающейся в чувстве долга, нравственной обязанности, справедливости. В обществе, абсолютно лишенном таких стимулов, суд народный будет прозябать, чахнуть и медленно умирать. Смерть же такого учреждения есть великое несчастье для страны. Это – погибель лучшего дара, высшего проявления духа общественности. – Переходим теперь к правовым условиям общества, необходимым для суда присяжных.

38

V.

Nullus liber homo capiatur, vel imprisonetur aut dissaisiatur aut utlaghetur aut exuletur, aut aliquo modo destruatur, nec super cum ibimus nec super cum mittemus, nisi per legate judicium parium suorum vel per legem terre.

Magna Charta, 1215.

Не трудно определить характер того государства, в котором суд присяжных абсолютно существовать не может. Это – государство, в котором действует не закон, а произвол. Для своего существования суд присяжных нуждается в правовом государстве. Из всех, выработанных немецкой наукой, политических понятий идея правового государства есть самая правильная и вместе с тем самая простая. Можно иметь те или другие убеждения о цели и границах деятельности государства, но невозможно расходиться в том, каков должен быть характер этой деятельности, с точки зрения правовой. Последний состоит в том, что в государстве должен быть закон, определяющий, что запрещено, и гарантирующий каждому его свободу, пока он не нарушит того закона1. В случае же преступления последнего, виновный должен быть судим в порядке, определенном в кодексе. В этом положении состоит вся политическая мудрость народов, оградивших от произвола индивидуальную свободу членов общества.

ворил: «il n’y a de sécurité que quand la loi, une loi précise, explique et définit clairement tous les droits de la communauté et quand je puis dire: «tout ce qui n’est pas précisément interdit par la loi – est permis». Autre chose est la sécurité, autre chose la tranquillité. Rome pourrait être tranquille sous Néron: il suffisait pour cela des magistrats vigilants, d’une forte garde et des supplices atroces; mais personne n’avait de sécurité, parce que le pouvoir était arbitraire. Le pouvoir arbitraire est, dans l’ordre moral, ce que serait le hasard dans l’ordre physique. Il empêche de compter sur la minute qui va suivre. Il fait de la vie et l’honneur même un accident».

39

Эти народы поняли, что в этом состоит общественная безопасность, что в этом – залог развития общественного и крепости законного правительства. Правительство, не руководствующееся законом в отношениях с подданными, не может надеяться на самую твердую опору всякого правительства – на чувство законности. Общество делается недоверчивым к такому правительству, и самые справедливые действия последнего, например стремление поддержать свой авторитет, осуждаются и не встречают поддержки со стороны общества. Между правительством и обществом уничтожается та связь, которая в критические минуты оказывается условием sine qua non успеха. – Едва ли, впрочем, нужно долго распространяться об этой мысли. В последнее время, на примере несчастной Франции, мы видели, к чему приводит положение, когда в стране вместо согласия господствует вражда двух партий – правительства и общества. С другой стороны, мы видели, что согласие этих двух элементов дало Германии силу вынести страшные напряжения, возможность вести ужасную войну, истощавшую своей продолжительностью терпение всей Европы. – Вопрос о том, при каком правительстве возможен суд присяжных, разрешается, таким образом, в том смысле, что он возможен при всякой европейской форме правления, если индивидуальная свобода членов общества обеспечена. Для того, чтобы судить уголовные дела, в которых часто бывают и политические оттенки, нужно иметь чувство безопасности и сознание, что свобода присяжного, по решении дела в том или другом смысле, не подвергнется никаким посягательствам. Творить же суд справедливый и нелицеприятный под дамокловым мечом, могущим ежеминутно поразить, едва ли возможно. В несвободном государстве народ похож на людей, ожидающих скорого приближения неприятеля, и трудно верить, чтобы такой народ мог дать хороших судей. В ка- кой-нибудь восточной деспотии, в которой после суда могут лишить свободы самих судей, суд присяжных положительно немыслим. И на востоке он только тогда привьется, когда

40