Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

«Цифры эти показывают, замечает мотив, что разница одного голоса присяжных увеличивала во Франции число осуждаемых не всегда одинаково и что вообще изменение цифры большинства присяжных на практике никогда не имело последствием соразмерного изменения числа обвинительных приговоров. Так, в первый раз переход от 8 к 7 голосам возвысил число уголовных приговоров на 1000 подсудимых – 66-ю и даже 86-ю, а во второй раз только 53-мя. И это понятно: изменение числа осуждаемых не зависит единственно от требуе-

мого законом числа голосов присяжных, но также и от устройства полиции, удовлетворительности производства следствий, настроения общественного мнения, а главное, от сознания в обществе важности закона и необходимости безусловного его исполнения. Доказательством сего служит то, что в Англии, при неизменном требовании единогласия присяжных, в 1820 г. оправдывалось из тысячи – 313 подсудимых, а в 1857 только 245». Система специального большинства не может устранить возражений, приводимых против начала большинства вообще. Так, Стивен (р. 221) замечает, говоря о большинстве 9 голосов, что есть сильные возражения против этого начала: «почему вы требуете большинства 9 голосов? Потому что гарантия истины здесь сильнее, чем при большинстве 7 голосов. Но в таком случае, почему не подняться до 12 голосов, так как гарантия в этом случае еще сильнее. Если же гарантия, требуемая в настоящее время (при начале единогласия), слишком высока, то настоящий способ понижения ее заключался бы в уменьшении состава присяжных вообще и в требовании единогласного вердикта, например 9 или 7 голосов. Принимая не единогласный вердикт (a divided verdict), мы изменяем не степень, но самую природу гарантии, ибо требование 3/4 голосов уже доказывает, что простое большинство не есть достаточная гарантия, а что такой гарантией представляется единогласие». Итак, в заключение нашего рассуждения о системе специального большинства, мы приходим к выводу, что она хотя и лучше системы про-

141

стого большинства, но все-таки не представляет достаточной гарантии для правосудия.

С. Единогласие (12)

Мы не войдем в историческое изложение происхождения этой системы, так как это вовсе не помогло бы нашей цели – определить ее достоинства. Дело в том, что система эта родилась в Англии вовсе не из тех мотивов, по которым она может быть защищаема в теории судопроизводства1. Насколько видно из исследований авторитетов по истории английского суда присяжных, правило о единогласии тесно связано с происхождением института жюри из свидетелей. «Принимая во внимание, говорит Форсайт (History of trial by jury, p. 239), что вначале вердикт присяжных был не что иное, как показание свидетелей, передававших суду факты, им лично известные, мы сразу поймем, что требование единогласия было просто легальным определением количества доказательств, требовавшегося тогда законом, для юридического удостоверения известного события». Таким образом, правило о единогласии присяжных в Англии есть просто фрагмент из формальной теории доказательств, господствовавшей в этой стране в старые времена. И английские писатели, защищающие принцип единогласия, например Бэст, не считают нужным вдаваться в отдаленную древность для поддержания его в современном процессе. Доводы, приводимые

впользу единогласия в настоящее время, не имеют ничего об-

1 Амос (A systematic view, 363), изложив достоинства единогласия, хорошо замечает: «No doubt the actual practice in England, of requiring juries to be unanimous has not been supported by such rational considerations as these. The cruel and monstrous devices sanctioned by english law, for precipitating the intellectual action of persons called to perform the most solemn task to which man is competent, could only rest upon a superstitious belief that recalcitrant jurymen were voluntarily resisting a mysterious communication of the truth, or else upon the stupid adherence to the relics of a barbaric and ignorant age through which every institution in the country has been, of necessity, more or less dwarfed and crippled».

142

щего с историей происхождения этого принципа. Доводы эти чисто теоретического свойства и вытекают из природы судебной достоверности. Так, почти все аргументы, выставленные Бэстом, в его прекрасной статье (помещенной в Papers of the juridical society of London за 1863) о единогласии присяжных, сводятся к соображениям чисто процессуальным. Правда, он замечает, что пятивековая практика единогласия в Англии уже сама по себе есть сильная рекомендация этому началу, но он долго не останавливается на этом пункте и переходит к другим аргументам в пользу единогласия присяжных. Спрашивается теперь: в чем заключаются достоинства этого принципа? Прежде чем ответить на этот вопрос, считаем нужным заметить мимоходом, что репутация этого принципа много пострадала от весьма распространенной идеи, что единогласие вообще добывается с большим трудом. Кроме того, мучения, которым подвергались английские присяжные в старое время (они не получали ни пищи, ни огня до тех пор, пока не решали дела; судьи возили их с собой по округу до тех пор, пока они не приходили к соглашению: and the court said, that the judges of assise ought to carry the jury with them a cart until they agreed, см. Forsyth, p. 241), подали повод смотреть иногда на единогласие как на «клятвопреступление, вымогаемое пыткой» (Бентам). Кто желает беспристрастно исследовать вопрос единогласия, должен, так сказать, отрешиться от дурной репутации этого принципа, помня, во-первых, что варварство старой английской практики должно быть отнесено не на счет принципа, а на счет нравов, и, во-вторых, что меткое слово, вроде бентамовского: «единогласие есть клятвопреступление, вымогаемое пыткой», вовсе не решает вопроса. Несомненные достоинства единогласия заключаются: 1) в том, что, если один или несколько присяжных, имеют какое-нибудь сомнение в деле, то оно должно быть принято во внимание и обсуждено. Пока это сомнение не разбито, вердикт не может быть дан. Итак, когда вердикт дается единогласно, в деле не остается никаких разумных сомнений;

143

2) только при начале единогласия дело обсуждается всеми присяжными, исследовавшими дело; только при этом начале мнение самого незначительного присяжного имеет полную силу голоса равноправного члена коллегии, должно быть обсуждаемо и оказывает влияние на исход дела. Это потому, что каждый член жюри имеет абсолютное veto1. Итак, при единогласии достигается основная цель суда присяжных – рассмотрение и обсуждение доказательств значительным числом лиц. Эти достоинства принципа единогласия никем не оспариваются. Нет ничего логичнее этого начала: 12 человек рассматривают дело, 12 человек его обсуждают и 12 человек должны дать вердикт. Все нравственно отвечают за данное решение. Никто уже из присяжных не может сказать: «я был не такого мнения; я протестовал; я представлял доводы, но они не были выслушаны большинством». Каждый, имеющий какое-нибудь сомнение, излагает его, и вердикт до тех пор не может быть дан, пока оно не разъяснено. Общество не может не видеть в единогласии сильной гарантии правосудия. К отмене формальной теории доказательств при такой гарантии можно относиться без сожаления, ибо единогласие 12 присяжных, при определении силы доказательств, конечно, гораздо большая гарантия, чем какой-нибудь внешний критерий, установленный законом. Словом, начало единогласия придает приговорам народного трибунала импонирующую силу в глазах общества. Здесь уже нет надобности требовать сохранения в тайне подачи голосов; здесь уже нет решения дела по методу, напоминающему бал-

достоинства единогласия: «One advantage resulting from the rule no doubt is, that if any one juror dissents from the rest, his opinion and reason must be heard and considered by them. They can not treat these with contempt or indifference, for he has an absolute veto upon their verdict, and they must convince him or yield themselves, unless they are prepared to be discharged without delivering any verdict at all.

This furnishes a safe guarde against precipitancy and ensures a full and adequate discussion of every question, which can fairly admit of doubt; for if all are at once agreed upon the effect of the evidence, it may be reasonably presumed, that the case is free from difficulty and too clear to admit of any difference of opinion».

144

лотировку. Все согласны и все стоят за данный вердикт. Здесь нет осуждения торжествующим большинством и оправдания угнетенным меньшинством. А когда есть такое подавленное меньшинство, то оно компрометирует правосудие самим своим существованием. «Как должно парализовать руку правосудия то обстоятельство, восклицает Форсайт (History, 254), что в самом трибунале, назначенном для суждения подсудимого, слышится голос, говорящий ей, что она не должна разить!». Истина – одна, и один только приговор может быть против подсудимого: допускать существование меньшинства значит допускать существование другого приговора, раздавленного большинством.

Посмотрим теперь, в чем заключаются трудности системы единогласия. Нужно заметить, что трудности эти более знамениты, чем велики. Что единогласие на практике возможно, лучшим тому доказательством служит Англия, где это начало практикуется в течение столетий и не только не вредит, а напротив, обеспечивает юстицию страны. Другим веским доказательством служит опыт Брауншвейга, где принят принцип единогласия и где действие его на практике оказалось прекрасным1. По закону брауншвейгскому, вердикт присяж-

Wirksamkeit der Schwurgerichte in Deutschland, vorzüglich in Herzogthum Braunschweig, S. 17) собрал драгоценные наблюдения о действии единогласия в Брауншвейге: «наши читатели, говорит он, убедятся, что брауншвейгские присяжные, несмотря на требование единогласия, поддерживают осуждающими приговорами силу уголовной репрессии. Старательное собрание наблюдений как юристов, так и неюристов показывает, что общественное мнение признает принцип единогласия вполне удовлетворительным на практике. Перед нами лежит отчет человека, бывшего в качестве члена комиссии, разрабатывавшей кодекс уг. судопр., противником начала

единогласия, но пришедшего на практике к убеждению в превосходном действии этого принципа. Он находит, что единогласие – лучшее средство обеспечить самое внимательное и в высшей степени добросовестное рассмотрение и обсуждение дела присяжными и внушить к приговорам народного суда доверие общества. Другой: наблюдатель, следивший за хо-

дом суда присяжных в Брауншвейге и совершивший затем путешествие по

145

ных должен быть дан единогласно и, если такое соглашение не получается в течение 24 часов, то президент суда распускает присяжных и передает дело в следующую сессию. Нет никакого сомнения, что соглашение 12 человек представляет больше трудностей, чем соглашение 7. Различие, впрочем, заключается только в степени, а не в самом принципе. Если семи присяжным, для соглашения нужно употребить средним числом, 2 часа, то двенадцати придется употребить примерно 6 часов. Эго – единственное различие, какое мы видим между системой единогласия и каким-нибудь большинством. Поэтому мы не

Пруссии, Ганноверу, Нассау и Виртембергу и посещавший здесь заседания присяжных, описывает то глубокое впечатление, какое производит единогласный вердикт на общество, вердикт, нераздельностью своей показывающий, что в деле не осталось никаких сомнений для присяжных. Напротив, замечает он, где принято начало большинства (какое большинство, – это всегда будет предметом колебаний, так как нет принципа в основе), там вердикт как бы заявляет о существовании сомнения в деле, и народ (хотя подача голосов – тайна, но она не может долго сохраниться) взвешивает данные за и против голоса и относится с особенным недоверием к тем случаям, где в меньшинстве остались лучшие люди, известные своим умом и характером». Через несколько лет, в своем сочинении «Die Schwurgerichte in Europa und Amerika», Миттермайер опять говорит о действии едино-

гласия в Брауншвейге с самой лучшей стороны. «Опыт, говорит он, показывает, что требование единогласия прекрасно, что короткие совещания редки, что обыкновенно они длятся 3, 4, 5 часов, а в одном важном деле длились 20. До 1853 г. всего было два случая, где присяжные не согласились между собой. По справкам оказалось, что это были случаи такого рода, что сами даже юристы сомневались в виновности подсудимых, следовательно, несоглашение присяжных имело солидное основание. При передаче этих дел в другой состав присяжных по одному делу последовал оправдательный вердикт, по другому – обвинительный. С 1853 по 1863 г. было еще два случая несоглашения. Что касается до числа оправданий, то (мотив к ст. 813) в Брауншвейге на 100 подсудимых оправдывается 20, т. е. менее чем во Франции при простом большинстве голосов». Из всего сказанного видно, что опыт брауншвейгской практики есть сильное доказательство в пользу практической удовлетворительности принципа единогласия. Конечно, единогласие здесь облегчено тем, что присяжные распускаются, если они не достигают соглашения в течение 24 часов, и дело передается в другой состав. Но поступать иначе – значит насиловать совесть людей.

146

можем присоединиться к тому описанию трудностей системы единогласия, какое мы находим у Форсайта (History, р. 248), стоящего, впрочем, очень крепко за единогласие. Он говорит, что в обыкновенной жизни 12 человек, случайно встретившиеся для обсуждения какого-нибудь вопроса, редко кончают единогласным решением. А между тем такого решения именно и требуют от присяжных. Что каждый присяжный после сложного и запутанного следствия приходит к определенному заключению, это Форсайта не удивляет. Человеческий ум, по его мнению, не любит долго оставаться в состоянии эквилибра, не может долго балансировать, он скоро наклоняется в какуюнибудь определенную сторону. Мы не любим долго пассивно стоять на верной, но совершенно бесплодной истине: «многое может быть сказано с обеих сторон (much may be said on both sides)». Словом, по мнению Форсайта, человек не может долго оставаться в состоянии неопределенности убеждения и приходит к какому-нибудь окончательному заключению. Чудо, по мнению Форсайта, заключается не в том, что каждый из присяжных приходит к определенному заключению, а в том, что все они должны придти к одному и тому же заключению, стечься в одном выводе. Откровенно сознаемся, мы здесь никакого чуда не видим. Сомневаться в возможности соглашения 12 человек – значит сомневаться вообще в возможности соглашения какого-нибудь значительного числа людей. Повторяем, различие между единогласием и каким-нибудь большинством есть только различие в степени, а не в принципе.

Предположение, что единогласие ведет к компромиссу и, следовательно, к клятвопреступлению, основано, как справедливо замечает Стивен (р. 221), на предположении, что разумный человек никогда не изменяет своих впечатлений, вследствие обмена мыслей с другими людьми, получившими впечатления от одних и тех же доказательств (that no reasonable man ever modifies his own impressions by talking them over with other people who have formed impressions of their own on

147

the same evidence). Конечно, абсолютное требование от присяжных – дать во что бы то ни стало единогласный вердикт, когда нет никакой надежды на возможность соглашения, равняется требованию компромисса и даже клятвопреступлению. Но если законодатель определяет срок, до которого совещания могут длиться и после которого, если нет соглашения, должно следовать распущение присяжных, то он избавляет последних от необходимости компромиссов. Если, действительно, нет надежды на соглашение, присяжные вовсе не дадут вердикта. Вот единогласный результат невозможности согласиться. Мы стоим за единогласие и полагаем, что достижение его вовсе не так трудно, как это предполагают. Нужно себе дать точный отчет, в чем собственно заключается единогласие присяжных по какому-нибудь делу? Единогласие не означает, что присяжные согласны решительно во всех подробностях дела. Если бы требовалось такое единогласие, то это было бы требование, почти невозможное для выполнения. Присяжные, дающие единогласный вердикт, могут весьма часто расходиться в подробностях дела. Единогласие присяжных означает, что все присяжные настолько удовлетворены представленными доказательствами, что

они не имеют основания сомневаться в виновности подсудимого.

Обязанность присяжных решить вопрос: вполне ли доказана для них виновность подсудимого? При решении этого вопроса они руководствуются своим внутренним убеждением. Английские президенты, давая наставление присяжным, обыкновенно говорят им: «Вы тогда только должны признать виновным подсудимого, когда у вас выработалось такое сильное убеждение, которое побудило бы вас действовать решительно даже в собственных ваших, самых важных делах». Присяжные тогда только могут принять обвинение, когда у них нет «разумного сомнения» в его основательности. Из сказанного видно, что присяжные, как справедливо замечает Миттермайер (Gerichtssaal, 1861, S. 165), решают на суде вопрос о том: есть ли разумное сомнение в виновности подсудимого? Когда такое разумное

148

сомнение есть, обвинение должно быть отвергнуто, а подсудимый – оправдан. Оправдывая подсудимого, присяжные вовсе но говорят: «этот человек не совершил такого-то преступления» (здесь, конечно, не говорится, об оправдательных вердиктах, основанных на самых разнообразных соображениях). Они только говорят: «мы сомневаемся в виновности подсудимого» (см. мое исследование «О значении врачей-экспертов в уголовном судопр.», 1870, стр. 135).

Из сказанного видно, что задача присяжных, обязанных постановить единогласное решение, вовсе не так трудна, как это воображают те, которые полагают, что единогласие должно распространяться на мельчайшие подробности дела. Такое требование нисколько не вытекает из обязанностей присяжных. Но даже для того единогласия, о котором мы говорим, нужны известные процессуальные условия, которые облегчили бы для присяжных достижение его. Дело в том, что законодатель, вводящий принцип единогласия, должен устроить исследование доказательств на суде так, чтобы по окончании следствия

присяжным было вполне ясно, что именно им нужно обсудить при

совещании и в каких именно пунктах им следует достичь соглашения. Такое устройство судебного следствия необходимо при всякой системе, даже при простом большинстве голосов. Но оно превращается в conditio sine qua non там, где законодатель хочет ввести высшую гарантию, какую только можно создать в суде народном, – решение дел единогласием присяжных; кроме такого устройства судебного следствия, здесь еще необходимы хорошие наставления для присяжных со стороны суда. Мы убеждены, что при наличности таких условий единогласие может быть введено во всяком суде присяжных с полной надеждой, что этот прекрасный принцип вполне обеспечит правосудие страны и укрепит доверие общества к вердиктам присяжных. Понятно, что, если мы стоим за единогласие, то под условием назначения определенного срока, по истечении которого присяжные должны быть распущены, если они не могли

149

достичь соглашения. Срок, назначенный в Брауншвейге, кажется нам вполне удовлетворяющим цели. Без назначения же такого срока единогласие, действительно, может превратиться в учреждение, ведущее к насилию над совестью присяжных. Напротив, при назначении такого срока и при хорошем устройстве судебного следствия начало единогласия может давать только добрые плоды1.

Переходим к изложению принципов судебного следствия.

большинства у нас было принято только после довольно продолжительных колебаний. Сначала предполагалось постановить, что, при разрешении предложенных присяжным вопросов осуждение обвиняемого должно быть произносимо не иначе, как большинством 2/3 всех голосов, а именно

– 8 голосами. Затем предполагалось постановить следующее правило: присяжные должны склонять свои мнения к единогласному решению. В случае разногласия, они остаются в комнате, назначенной для совещания, не менее двух часов. Если и затем разномыслие не устранится, то предложенные присяжным вопросы разрешаются по большинству голосов, а при разделении их поровну вопрос почитается решенным в пользу подсудимого. При окончательном обсуждении вопроса принято, однако, правило, выраженное в ст. 813, – Замечательно то, что мотив к ст. 813 вполне отчетливо излагает все недостатки правила о простом большинстве, но принимает его без достаточного объяснения – почему именно это делается так.

150