Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

правила. Сущность рассматриваемого правила заключается в том, что показание свидетеля, который не дает присяги и не может быть подвергнут перекрестному допросу, не допускается на суде. Исключение делается для тех случаев, когда свидетель, не могущий явиться, по важным причинам, на суд, давал на предварительном следствии показание в присутствии подсудимого, имевшего возможность осуществить свое право перекрестного допроса. В таких случаях данное свидетелем показание может быть прочтено на суде. Дальнейшее исключение делается, в случаях убийства, для показаний, данных убитым, в тот момент, когда он вполне сознавал близость наступающей смерти. Предполагается, что человек, готовящийся оставить этот мир, не действует уже под влиянием суетных побуждений. Предполагается, что сознание близкой смерти так влияет на умирающего, что гарантирует правдивость его показаний не хуже присяги. Из сказанного видно, что исключение свидетельства по слуху сводится, собственно говоря, к правилу об исключении прочтения или изложения показаний таких свидетелей, которые не давали показания в присутствии подсудимого, не принимали присяги и не были подвергнуты перекрестному допросу, т. е. таких свидетелей, правдивость которых не гарантирована. Допущенные английским правом исключения из этого правила представляют, по выражению Стивена (р. 319), случаи, в которых специальные обстоятельс-

тва гарантируют правдивость показания людей, которые на суде

не могут быть представлены. Все эти правила превосходны на практике. Польза их, как замечает Стивен, познается только в действительности. Они-то придают английской процедуре ту солидность, ту автентичность, которая его характеризует.

Таковы основные начала, которые должны управлять представлением доказательств на суде. Конечно, мы рассмотрели их в общих чертах, в их сущности и не вдавались в казуистику. Тем не менее, ясно, что введение этих начал в судопроизводство должно произвести сильное изменение в способе исследо-

171

вания истины на суде: последнее должно сделаться более точным, сжатым и ясным. Кроме того, правила эти гарантируют добытие достоверности гораздо более, чем правила, принятые

вконтинентальном судопроизводстве. Конечно, правила эти тогда только приносят хорошие плоды, когда они проводятся на практике последовательно, во всех стадиях процесса. Этой последовательностью именно и отличается английское судопроизводство. Например, правило, что свидетельское показание иначе не может быть прочтено перед присяжными, как после проверки его на перекрестном допросе, проведено

ванглийском процессе с последовательностью поразительной. Не то мы видим в нашем процессе. Хотя подсудимый и имеет право перекрестного допроса свидетелей на предварительном следствии, однако, не имея там защитника, он едва ли может надлежащим образом воспользоваться своим правом. Между тем, показание свидетелей, не явившихся на суд, часто прочитывается присяжным, и последние, таким образом, получают непроверенные показания, входящие, однако же, элементами

вих убеждение. Такой факт в Англии едва ли возможен, потому что исходным пунктом там служит правило о best evidence (лучшее доказательство). В континентальном же процессе исходной идеей служит принцип устности показаний. Из этой устности делают изъятия, забывая, что этим исключается не

только устность, но и лучшее доказательство. Таким образом, мы думаем, что последовательное применение указанных нами правил о представлении доказательств может оказать самое благодетельное влияние на исследование истины на суде присяжных. Они обеспечат то, что должно составлять главное условие судебного следствия перед присяжными заседателями: краткость, простоту, ясность и достоверность источников доказательств.

172

§ 3. Исключение некоторых источников достоверности, могущих ввести присяжных в заблуждение

Так как мы занимаемся, в настоящем опыте теории судебного следствия, только способами исследования доказательств,

то изложение принципов, в силу которых известные источники достоверности исключаются из числа допускаемых законодателем, собственно говоря, не входит в круг нашей задачи и составляет предмет теории отдельных видов доказательств. Тем не менее, для полноты изложения мы здесь коснемся этого вопроса с целью показать начала, которым законодатель должен следовать в этом отделе теории уголовного процесса. Основным принципом здесь должно служить следующее начало:

те доказательства не должны быть допускаемы законом на суд, ко-

торые, хотя иногда и могут приводить к достоверности, однако по природе своей способны вводить о заблуждение. Если о каком-ни- будь доказательстве может быть сказано, на основании продолжительного опыта, что оно в большинстве случаев вводит в заблуждение, то его, конечно, следует исключить из числа источников судебной достоверности1. Это, например, может быть сказано о собственном сознании подсудимого, добытом на допросе. Всякое законодательство, желающее установить правильную уголовную юстицию, должно отказаться от допроса, имеющего целью исторгать сознание, как от такого средства, которое, хотя иногда и может доставить достоверные сведения, но в большинстве случаев может быть причиной фатальных ошибок. Говоря о допросе, мы здесь имеем в виду допрос в том виде, как он выработался в инквизиционном про-

1Amos, A systematic view of the science of jurisprudence. London. 1872, p. 331: « The true principle upon which alone the exclusion of evidence can be justified is that, inasmuch as a very wide induction prouves such or such a class of evidence to be generally worthless, and the admission of it conducive to fraud, it economises the time and energies of the court to spare it the labour of invalidating it once again, or else of running the risk of being, through accidental inadvertence, deceived by it».

173

цессе, в последнем его периоде, когда он добывал сознание уже не путем физических мук, а путем нравственной пытки, которая до известной степени имеет место и в современном французском и даже немецком процессе. Словом, мы имеем в виду формальный допрос, состоящий, по чрезвычайно точному определению Е. Арсеньева1, «в систематическом, одновременном, всестороннем, предшествующем судебному исследованию расспросе подсудимого по всем пунктам и подробностям обвинения». Председатель, ведущий этот допрос, обыкновенно исходит из той идеи, что подсудимый виновен, и все его стремление направляется на изобличение его. Председатель наступает на подсудимого, завязывается борьба, которая поистине недостойна правосудия. Кто наблюдал эти допросы во Франции, знает, какое тяжелое впечатление они по себе оставляют и как мало внушают они доверия к правосудию, насилующему вполне естественное чувство подсудимого – чувство самосохранения. Остроты и резкости французского председателя во время допросов сделались знаменитыми, и кто наблюдал французский процесс, знает, в какое ужасное положение ставится подсудимый этим допросом: дело сразу принимает такой оборот, будто он виновен, но желает как-нибудь выпутаться. Против него сразу ставится презумпция виновности, против которой ему и следует бороться. Совсем другое видим мы в английском процессе: ответив, что он пледирует: «виновен или не виновен» (guilty or not guilty), подсудимый затем не подвергается никакому допросу и превращается в человека, присутствующего при объективном исследовании истины. Здесь вы видите, что невиновность предполагается, а виновность доказывается. Едва ли есть картина, более внушающая уважение, как заседание английского суда: правосудие как бы говорит: «требовать от подсудимого, чтобы он сам себя обвинял, мы не можем: это слишком бесчеловечно, слишком жестоко, слишком несправедливо. Но в наших руках объективное исследова-

1См. его превосходный труд: «Судебное следствие», 1871, р. 177.

174

ние истины, и в тщательном производстве его исчерпывается вся мера наших обязанностей»1. Заседание французского суда присяжных представляет какую-то арену, на которой, главным образом, борются президент и подсудимый; заседание английского суда – борьбу двух адвокатов, при двух свидетелях – судье и подсудимого, из которых первый редко вмешивается, а второй – почти никогда. Вообще, для обеспечения правосудия, допрос подсудимого должен быть так устроен, чтобы, нисколько не угрожая интересам последнего, он давал ему, однако, возможность или доказать справедливость своего добровольно сделанного сознания, или же, в случае непризнания виновности, представить свои оправдания. В этом отношении мы можем с гордостью указать на постановления нашего устава уголовного судопроизводства, которые так организовали допрос подсудимого, что могут считаться лучшими на континенте и нисколько не уступающими соответствующим правилам английского процесса. Эти постановления нашего устава дают ему одно из видных мест в ряду новейших законодательств. Начать с того, что уже на предварительном следствии допрос подсудимого, по нашему закону, теряет всякий инквизиториальный характер. В самом деле, предлагаемые подсудимому вопросы должны быть кратки и ясны (ст. 401). Но, что важнее всего, «следователь не должен домогаться сознания обвиняемого ни обещаниями, ни ухищрениями, ни угрозами или тому

подобными мерами вымогательства» (ст. 405). И если обвиняе-

important question in criminal cases is the expidiency of allowing the accused to be publicly examined in open court. The objections to this course are that it is too hard and cruel a test to enforce on an innocent person and that it favours the fraudulent devices of the guilty. It is probable, however, that the tribunal would be awake to distinguish between a genuine explanation and a clever imposture. Any how it seems the height of injustice to close the mouth of a prisoner when a tissue of plausible charges and facts is alleged against him and he is competent to give the connecting link which may change their whole complexion. A severe cross - examination of an accused person is indoubtedly, on many grounds, not to be encouraged».

175

мый откажется отвечать на данные ему вопросы, то следователь, отметив о том в протоколе, изыскивает другие законные средства к открытию истины (ст. 406). Таким образом, в тех случаях, когда подсудимый не сознается, закон обращает следователя к объективному исследованию дела. Постановления эти прекрасны; но мы им не придаем полного значения гарантии, так как тайное предварительное следствие, на котором подсудимый не может иметь защитника, едва ли представляет ручательство, что эти гарантии не останутся бумажными, не будут зависеть от соизволения следователя. Мы не придаем даже большого значения и тому, что собственное сознание, по уставу, не может быть прочтено на суде, если подсудимый здесь не признал себя виновным, потому что его собственное сознание, которое, быть может, исторгнуто было вымогательством, может все-таки дойти до сведения присяжных через обвинительный акт, который прочитывается в начале судебного следствия. Но мы придаем громадное значение тем гарантиям, какими пользуется у нас подсудимый на самом суде. Эти гарантии – серьезного свойства и, повторяем, они могут составить гордость любого из европейских законодательств. Преждевсегонужнозаметить,чтодопросподсудимогонасудебном следствии разрешается в тех только случаях, когда подсудимый на вопрос председателя о том, признает ли он себя виновным, ответит утвердительно, – объявит, что он пледирует «виновен». Ст. 680: «подсудимому, признающему свою вину, предлагают дальнейшие вопросы, относящиеся к обстоятельствам преступления, в котором он обвиняется». Допрос в этом случае имеет рациональное основание, которого нельзя не оправдать. Если подсудимый признает свою виновность, то от него имеют полное право требовать объяснения. Суд уголовный основан на исследовании материальной истины; сознание есть доказательство; в справедливости его нужно убедиться. Оно здесь не рассматривается как отречение от какого-нибудь частного права, а как известное утверждение, которое должно

176

быть убедительно. Самое судебное следствие тогда только не производится, в случаях сознания подсудимого, когда «признание подсудимого не возбуждает никакого сомнения» (ст. 681). Из сказанного видно, что допрос сознавшемуся подсудимому делается только в видах исследования истины. Если же подсудимый не сознался, то ему допроса не делают. Но закон дает ему полную возможность защищаться против представляемых доказательств. Ст. 683; «подсудимого, не признающегося в преступлении, председатель суда, при рассмотрении каждого доказательства, спрашивает: не желает ли он, в оправдание свое, представить какие-либо объяснения или опровержения?». И следующую ст. 684 не нужно понимать в таком смысле, что она дает председателю право допроса, а что она предоставляет только право предлагать вопросы для разъяснения. Она говорит: «председатель и, с его разрешения, члены суда непосредственно, а присяжные заседатели через председателя суда могут предлагать подсудимому вопросы по всем обстоятельствам дела, представляющимся им недостаточно разъясненными». Эта статья действительно устанавливала бы допрос, если бы ст. 685 не уничтожала бы всей ее силы. Последняя статья замечательна; это – драгоценнейший перл нашего устава, гуманнейшее постановление, какое только можно найти в лучшем кодексе судопроизводства. Оно кратко говорит:

«Молчание подсудимого не должно быть принимаемо за признание

им своей вины. Итак, он может не отвечать на предложенный ему вопрос, а председатель обязан объяснить присяжным, что молчание – право обвиняемого, осуществление которого не должно быть истолковано против него. Таковы постановления нашего устава о допросе подсудимого. Наш вывод заключается в том, что допроса в смысле инквизиционном у нас нет. И мы не можем согласиться с К. Арсеньевым1, который полагает, что ст. 684 устанавливает что-то вроде допроса, хотя менее тяжкого, чемформальный.Повторяем,чтост.685уничтожаетсилуст.684,

1«Судебное следствие», стр. 177 и след.

177

которая сама по себе могла бы действительно установить чтото вроде допроса. Спрашивается теперь: как сложилась у нас практика допроса подсудимого, какой она приняла характер? Нужно, прежде всего, заметить, что правительствующий сенат в своей кассационной практике старался поддержать те прекрасные начала, которые положены в уставе уголовного судопроизводства. Есть несколько решений, в которых начала, установленныенашимуставомвотношениидопроса,разъяснены сенатом в пользу недопущения допроса. Так, ст. 683 разъяснена в том смысле, что допроса не должно быть (см. кассац. реш. 1869, № 983). Вообще, как видно из этого решения, всякое стремление суда изобличить путем инквизиционным подсудимого, не сознавшегося в преступлении, признано сенатом за «домогательство собственного сознания на суде, что совершенно противоречило бы одному из основных начал уголовного судопроизводства и не было бы согласно с достоинством правильно организованного суда, обязанного предоставить

каждой стороне полную возможность разъяснить дело, а не склоняться на сторону обвинения и противопоставлять себя защите». Справедливо замечает К. Арсеньев1 об этом решении: «эти драгоценные слова, выражающие собой как нельзя лучше вы- соко-справедливый и гуманный взгляд нашего верховного суда на задачу уголовного процесса, должны запечатлеться навсегда в памяти каждого из наших судей». Прибавим, что слова эти сделали бы честь лучшим судьям в Европе и цитировались бы там в науке и практике. Что касается до практики допроса подсудимого в судах, то вот что говорит (ib.) о ней человек, имевший полную возможность собрать массу наблюдений: «Мы едва ли ошибемся, замечает К. Арсеньев, если скажем, что деятельность наших судов в отношении к допросу подсудимого соответствует главным началам, указанным в законе и в решениях правительствующего сената. Подсудимому, не сознающемуся, вопросы предлагаются не иначе, как по мере

1Судебное следствие, 1871, стр. 186.

178

рассмотрения и поверки доказательств; председатель и судьи не стараются сбить, запутать подсудимого, довести его до сознания, а заботятся только о полном разъяснении дела. Исключения, конечно, возможны и встречаются на практике; мы говорим лишь о преобладающем характере допроса. Одно только отступление от смысла закона повторяется или, по крайней мере, повторялось до сих пор довольно часто. Если подсудимый сознался при предварительном следствии, но обвинительная власть почему-нибудь имеет повод думать, что на суде это сознание будет им взято назад, то в число свидетелей, подлежащих вызову на суд, включаются иногда лица, присутствовавшие в качестве понятых при допросе подсудимого судебным следователем; обвинительная камера не исключает их из списка свидетелей, и суд, в случае несознания подсудимого, допускает допрос их о том, что показывал подсудимый при предварительном следствии»? Нельзя не согласиться с К. Арсеньевым1, что такой образ действия прямо противоречит намерению законодателя и взглядам правительствующего сената, который, основываясь на законе, не допускает ни прочтения показаний, данных подсудимым на предварительном следствии, ни допроса следователя о существе этих показаний.

Мы могли бы в этом параграфе указать еще и другие случаи, когда известное доказательство исключается из числа источников достоверности, по тем или другим соображениям, но мы ограничиваемся сказанным, так как предмет нашего настоящего труда – не отдельные виды доказательств, а способы исследования уголовной достоверности на суде, перед присяжными.

1Ibid.

179

§ 4. Устранение затруднений, порождаемых современным способом отображения судебномедицинской экспертизы перед присяжными

Всякий, занимавшийся изучением современного уголовного процесса, знает, что нынешнее устройство судебно-меди- цинской экспертизы на суде порождает множество затруднений, мешающих правильному ходу института присяжных. В самом деле, люди, не знающие медицины, ставятся современным порядком в необходимость быть судьями в научных вопросах и решать, кто из противоречащих друг другу экспертов прав? Понятно, что, при таком положении дела присяжные могут впадать в ошибки, давать промахи, которые врагами народного суда подхватываются и эксплуатируются до последней возможности. Между тем, такие ошибки неизбежны при современном устройстве медицинской экспертизы, и выставлять их на вид как обвинение против присяжных – значит ставить последним в укор то, что они не специалисты. Вместо того чтобы укорять присяжных в том, в чем они решительно не виноваты, следует лучше подумать, нет ли средств вывести их из неестественного положения, в котором они оказываются в настоящее время, именно: из положения, в силу которого они стано-

вятся судьями в научных вопросах, т. е. судьями в том, о чем они не могут иметь своего мнения1. Года три тому назад я написал монографию: «О значении врачей-экспертов в уг. судопр.» (Харьков, 1870), в которой я занимаюсь этим вопросом. С тех пор мне пришлось наблюдать суды в Германии, Франции и Англии, и я не только не изменил мнений, высказанных в этом сочинении, но, напротив, еще больше утвердился в них, чем прежде. Таким образом, мне остается здесь повторить только вкратце то, что развито там подробно. Основная мысль моего сочине-

спертизы мы совершенно отступаем от английской теории доказательств, смотрящей на экспертов как на свидетелей. Это – взгляд неверный, порож-

дающий в английском суде много неурядиц и судебных ошибок.

180