Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

обдуманной и менее страстной, но она есть и всегда останется ничем иным, кроме мести!».

После защитников теории справедливости мы бы по всей вероятности, выслушали немногих, удержавшихся еще там и сям, защитников теории устрашения. Они ведут всегда речь энергическую: «Современная наука уголовного права страдает сентиментализмом; криминалисты скоры на слезы, как старые женщины. Долой плакс! Разве вы не видите, что сила и страх

вистории человечества играют главнейшую роль? Кто это отрицает, – не понимает ни истории, ни жизни. Цель наказания есть устрашение. Поверьте нам: суровое наказание удерживает от вторичного желания совершить преступление. Кроме того, вид кары удерживает и других от желания нарушать законы, внушая благодетельный страх. Страх, страх! О, это – могущественнейший стимул в природе человеческой, и государство должно, по возможности, эксплуатировать эту сторону нашего характера!». Я думаю, что все образованные криминалисты на нашем воображаемом конгрессе, как бы ни были различны

впрочем их убеждения, соединились бы, чтобы единодушно ответить на это обоготворение силы и страха таким образом: «Вы хотите превратить общество человеческое в зверинец, где уважение к воле директора внушается только посредством плети и решеток? Если так, то мы с вами и спорить не можем, так как мы стоим на различной почве. Ваш идеал – зверинец, наш – человеческое общество. Вы желаете внушать рабский страх; мы, напротив, стараемся, чтобы общество прониклось уважением к закону».

После поклонников теории устрашения выступили бы уважаемые защитники теории исправления и воскликнули бы не без удивления: «Можно ли еще спорить о цели наказания? Поистине, мы весьма неприятно изумлены. Разве вы не видите, что все в современной сфере уголовной юстиции стремится к исправлению виновного? Разве вы не видите этих тюрем, о которых с полным правом можно сказать:

81

In diesen heil’gen Hallen Kennt man die Rache nicht. Und, ist der Mensch gefallen, Führt Liebe ihn zur Pflicht1.

Разве вы не знаете, что сам преступник смотрит на свое заключение, как на благо, как на путь к нравственному перерождению? Вспомните то прекрасное стихотворение, которое № 40, в сент-галленской тюрьме, написал с таким истинным одушевлением. Вспомните, как он, обращаясь к зданию тюрьмы, говорит:

Der Freude ist es nicht erkoren. Zur Wehre und zum Beten nicht; Ach! das Verbrechen hat’s geh ren. Gefügt hat’s eine ernste Pflicht.

Und wehe! wen dies Haus verschlüngen In seinem öden düstern Raum,

Sein Glück, sein Name ist verklungen, Er bleibt ein Nummer kaum.

Doch eine Hoffnung blüht dem Armen, Die ewig grün und ewig jung,

An ihrer Brust mag er erwarmen, Sie heisst: «wahre Besserung!»2.

Разве вы не видите, что с той минуты, как исправление преступника совершилось, он получает свою свободу обратно? Разве это не лучшее доказательство тому, что верховная цель наказания не причинение страдания, а нравственное возрождение падшего?». Как ни благороден, как ни возвышен

вы. Увы! преступление его родило, серьезная обязанность его сложила! И горе! кого здание это поглотило в своем мрачном помещении, того счастье и имя погибли, он превращается в №. Но все-таки бедняку здесь остается одна надежда, вечно юная и могущая отогреть его, – надежда на истинное исправление». Мы дали здесь приблизительный только перевод.

82

язык защитников исправления, все-таки он вызвал бы много возражений: «Нам приятно заявить, ответили бы многие криминалисты, что ваша теория так гуманна, так почтенна, вы сами – такие благородные друзья человечества, что у нас едва хватает мужества возражать вам. Но раз мы решились основательно обсуждать подлежащий нам вопрос, мы не можем лишить себя прав критики. Нет сомнения, что исправление преступника есть цель в высшей степени похвальная. Соблаговолите, однако, ответить нам, почему вы полагаете, что наказание есть единственный путь к достижению этой цели? – Пойдем далее. Зачем останавливаться на полдороге? Будьте последовательны и примите все последствия вашей теории. Есть такие нарушения закона, которые не обличают никакой нравственной испорченности, и есть виновные, которые скорее должны быть признаны несчастными, чем преступниками. Вы сами не будете отрицать существования таких случаев. Скажите нам, к чему держать таких людей в тюрьме? Зачем налагать на них наказание, не имеющее в их случае никакой цели? В самом деле, вы имеете одну только цель – нравственное исправление. К чему, в таком случае, подвергать честных людей тюремной каре? Скажите, что вы ответите на следующие слова одного умного криминалиста: «Мысль, что человек, совершивший нарушение закона, более нуждается в нравственном исправлении, чем большинство его сограждан, совершенно не верна. Напротив, иногда нарушение, например убийство в гневе, само по себе уже производит нравственное перерождение. Но следует ли из этого, что преступник в этом случае не должен подвергаться наказанию? С другой стороны, должен ли человек, совершивший легкий проступок, быть содержим в тюрьме бессрочно, пока тюремной администрации не заблагорассудится признать его исправившимся? Вообще, где тот человек, который не мог бы стать лучше, чем он есть? Результатом последовательного проведения принципа исправления было бы бесконечное расширение области фактов, не

83

подлежащих наказанию; всякая граница между свободной моралью индивида и обязательной нравственностью общества должна была бы исчезнуть и сделаться произвольной» (Bar, Grundlagen des Strafrechts. 1867, S. 75). Что скажете вы вору, который, на ваши попытки исправить его, ответит вам приблизительно таким образом: «Вы хотите меня исправить. Ваша цель очень похвальна. Только вы напрасно беспокоитесь. Я вовсе не испорчен. Если я украл, то это произошло от того, что я искал средств спастись от голодной смерти. Вы меня спросите, почему я не работал, зачем я обратился к воровству? Я вам самым точным образом объясню мотивы такого поведения. Во-первых, я не нашел работы, а во-вторых, сколько сотен людей получают состояние, без всякого труда, легко, как во сне? Эти люди приобретают деньги или совсем без всякого труда, или же путем таких деяний, которые, с точки зрения нравственной, ни в каком случае не лучше моего воровства? Единственное различие между нами заключается в том, что мое действие запрещено в кодексе законов, а их действия – в кодексе нравственности. И между тем те люди остаются свободными, а я вот составляю предмет ваших исправительных экспериментов! Естественно, это приводит меня к мысли, что я был далеко не хитер, пустившись на воровство. Те люди действуют гораздо хитрее. Но разве меньшая ловкость составляет преступление? Итак, вы видите, я совершенно невиновен. Я вас прошу – освободите меня! Вперед я буду хитрее. Но если закон уж непременно требует, чтобы я просидел такое-то время в тюрьме, пусть будет так. Но в таком случае я прошу вас избавить меня от ваших посещений и скучных проповедей. Я вам уже сказал, что я вовсе не испорчен и не нуждаюсь, следовательно, в нравственном возрождении. Как это вы хотите, чтобы я исправился, когда я вовсе себя не считаю дурным?». Вы скажете, что этот вор – ловкий плут. От души соглашаемся. Но попробуйте его исправить! А в этом – весь вопрос. – Что вы ответите на следующие замечания человека, основательно зна-

84

ющего мир преступников, на замечания Кювэ? Вычислив случаи, в которых преступление является скорее плодом общественных зол, чем индивидуальной воли, почтенный директор сент-галленской тюрьмы замечает: «Я прекращаю свое перечисление примеров, чтобы сократить изложение, а не по недостатку материалов. Кто, во всех указанных случаях, более виновен в преступлении: преступник или общество, во имя которого отправляется правосудие? Пусть всякий ответит на этот вопрос пред своей совестью. По отношению к большинству случаев воровства (а большая половина арестантов в СентГаллене содержится именно за это преступление), можно не только утверждать, но и доказать, что заразительный пример для низших классов исходит из высших слоев общества. В такое время, как наше, когда биржевая и другие спекуляции точат народное богатство, когда ловкий обман часто ведет к богатству и почету, можно, если не простить, то по крайней мере понять, что какой-нибудь голяк тоже нападает иногда на идею – добыть себе средства к жизни без мучительного труда» (Kühne, Rückblick auf die Wirksamkeit und Erfahrungen der Strafanstalt St.-Jacob bei St.-Gallen in den ersten 25 Jahren ihres Bestandes. 1866. S. 20). Пойдем дальше. Что скажете вы преступнику, убившему, в гневе, свою жену, ее любовника или своего противника, и который на ваши исправительные попытки ответит: «Вы хотите меня исправить, но мое несчастье уже меня переродило. Что вы хотите именно исправлять во мне и каким образом? Без сомнения, – постоянным напоминанием мне моего несчастья? Но это в таком случае будет средством пытки, а не исправления!».Действительно,преступникиэтогоразрядаужеисправлены самим несчастьем, их постигшим. Тюрьме здесь не остается уже никакой работы (Kühne, S. 123). Что ответите вы детоубийце, когда она вам скажет: «Мое преступление не есть плод безнравственности: вы ошибаетесь. Я довольно выстрадала прежде, чем дошла до преступления. Если же я его тем не менее совершила, то я была подвинута к нему теми чувствами, которые

85

вы же сами считаете благородными. Сначала любовь, а потом страх позора – вот мотивы моего преступления. Вы хотите меня исправить, пусть так. Если вы в состоянии изгладить из моей памяти все выстраданное, – окажите мне это благодеяние, я вас умоляю!». Если не верите словам этой несчастной, то вы,бытьможет,поверитесвидетельствудиректоратюрьмы,имевшего дело с сотнями детоубийц, и который так выражается о них: «Было бы несправедливо думать, что только чувственность бросает этих несчастных девушек в объятия их любовников. В действительности они воображают, что непременно должны доказать свою любовь и в этом порыве отдаются. Несмотря на это, в них можно найти еще известную чистоту сердца. Никакие сокровища земли, никакое общественное положение не могли бы их подкупить и подвинуть отдаться другому. Они хорошо знают, что приносят в жертву свою молодость, свою честь, и они охотно жертвуют всем этим ради любви того, кто им мил. И чаще всего такие именно случаи приводят к детоубийству. Молодая девушка обыкновенно имеет честных родителей; страх их гнева или отчаяния, часто также нужда, бедность любовника – являются решающими мотивами преступления , после которого обыкновенно следует горькое и искреннее раскаяние» (Valentini, Dаs Verbrecherthum im Preussischen Staate, S. 128). Заметьте себе, что эти слова исходят от человека, которому уж ни в каком случае нельзя сделать упрека в сентиментальности. – Теперь, почтенные защитники теории исправления, еще один последний вопрос. Что вы сделаете, чтобы исправить вполне образованного злодея, который изложит вам подобные принципы: «Вы хотите меня исправить. Это – совершенно напрасный труд. Я вовсе не совершил преступления вследствие неразвитости, – я действовал согласно моим принципам. Хотите вы узнать мои принципы? Вот они. Вы говорите, что преступление есть грех. Для меня это – ложная точка зрения; я не допускаю религии; я не верю в Бога. Словом, – здесь можно поставить точку. Далее. Вы говорите, что преступление нарушает нравственность. Но не

86

лишне будет посмотреть, что такое в самом деле мораль? Конечно,

–не что иное, как правило для социальной жизни, не что иное, как привитые нам идеи. Люди привыкают с детства признавать эти правила, и они бы ими руководствовались почти инстинктивно, если бы не замечали в обществе, поминутно и на каждом шагу, больших и малых нарушений этих правил, нарушений, проходящих совершенно безнаказанно и даже не навлекающих на себя общественного порицания. Рассмотрим, в самом деле, en gros нарушения морали, замечаемые в обществе. Мы встречаем в обществе людей и партии, которые, по-видимому, добыли себе право на преступление. Во имя своих политических тенденций – а за этими прекрасными кулисами скрываются побуждения чисто личные – они считают себя совершенно свободными от всяких нравственных обязанностей. Они не стесняются совершать всякого рода преступления, и, что удивительнее всего, общество не считает их даже преступниками. Вздумайте сказать, что эти люди – обыкновенные преступники и что их следовало бы просто судить уголовным порядком,

–вас осмеют. Общество им удивляется, обожает их, иногда ненавидит, но нисколько не презирает их. «Только истории принадлежит суд над этими людьми» – таково традиционное убеждение массы. Естественно, возникает вопрос: почему общество так благосклонно относится к этим людям, почему им предоставляется, так сказать, право на преступления? Говоря вообще, общество поражается грандиозным характером их преступлений. Люди питают тайное удивление перед личностью, которая ставит себе целью – захватить в свои руки государственную власть; люди удивляются преступлению, приносящему в жертву не одного человека, а тысячи, похищающему не один франк, а целые миллионы. Общество созерцает с удивлением человека, который остается бесстрастен и холоден в виду слез и крови. Словом, общество поклоняется таким людям, вместо того чтобы искренне презирать их. Если в этих случаях и говорят еще иногда о безнравственности, то это по

87

привычке, для фразы, не более. Я утверждаю, что общество импонируется такими людьми, и господа историки дружески отворяют им врата бессмертия, приговаривая: «пожалуйте, пожалуйте, ваше место здесь: вы – великие характеры». – Но оставим их и перейдем к моему преступлению. По-моему, те люди, о которых я только что говорил, – энергические характеры, преследующие свои цели à tout prix, служащие исключительно своему эгоизму, часто даже бессознательно. Большинство обыкновенных смертных поражаются силой этих характеров. Я вырос в обществе, и с тех пор, как мое сознание просветилось, я понял, что нравственность есть нечто чисто условное, существующее только для людей ничтожных и не имеющее никакого значения для личностей, обладающих тем, что люди называют силой характера. Повторяю вам: если бы я воспитался в обществе, в котором нарушение морали было бы явлением исключительным, или по крайней мере возбуждало бы истинное негодование или презрение, то я почти инстинктивно следовал бы правилам нравственности. Но этого не было, и я понял условный характер последней. Понявши это, я сейчас же присвоил себе право нарушения этого обязательного для меня кодекса, – я присвоил себе право на преступление. Правда, что я осуществлял это право для достижения только личных целей; но я убежден, что и те привилегированные преступники, о которых я говорил, действуют в тех же самых видах. Вы мне скажете: те люди преследуют великие идеи, стремятся к разрешению великих запросов истории человечества! Но позвольте: разве моя жизнь не имеет великих задач, великих для меня, которые тоже должны быть разрешены? Мое собственное существование разве не история для меня? Что же может быть естественнее, как то, что я желаю, по мере сил, разрешить задачи этой истории путем крутых переворотов, не отступая, в случае надобности, и перед преступлением? Таковы мои принципы. Теперь вы должны понять, какими смешными моралистами должны вы мне представиться, когда начинаете читать мне ваши исправительные сентенции! Я проиграл битву, я взят в плен,

88

сражение кончено. Кричите: горе побежденному! и расстреляйте меня. Это будет во всех отношениях и практичнее, и логичнее, потому что, поверьте мне, как только вы меня освободите из тюрьмы, я опять возьмусь за свое право на преступление!». Что вы скажете об этом систематическом злодее? Вы скажете: нужно сломать его волю, ее нужно подчинить правосудию! Совершенно согласны. Только это уже будет не исправление. Это будет устрашение, месть, все, что хотите, только не исправление».

После защитников теории исправления выступили бы, конечно, представители еще и других, второстепенных теорий уголовного права, но выслушивать эти модификации основных систем нет надобности для нашей цели. Если мы сделали отступление от нашего предмета и рассмотрели в общих, конечно, чертах основные направления в учении о цели наказания, то совсем не для того, чтобы решить этот вопрос – мы даже не высказали своего личного мнения – а чтобы показать, что до сих пор основной вопрос уголовного права еще не разрешен. В самом деле, в каждой из изложенных теорий есть доля правды, но ни одна из них не может быть проведена последовательно. С другой стороны, никто не сомневается в необходимости наказания, а между тем никто не представил еще вполне научного обоснования его. Присмотревшись, не трудно понять причину такого явления. Человечество унаследовало наказание исторически, от истории всех народов. Нужно ли после этого удивляться, что люди толкуют различным образом это завещание, нужно ли удивляться, что смысл этого продукта истории вызывает самые разнообразные мнения? С одной стороны, каковы бы ни были наши воззрения на наказание, мы не можем не видеть, что тот исторический факт, что оно является везде в истории, уже сам по себе рекомендует большую осторожность в теоретическом обсуждении вопроса. С другой стороны, на какую бы теорию цели наказания мы ни обратили внимание, мы найдем, что она если не вполне, то в значительной степени удовлетворяется фактом уголовного на-

89

казания. Все эти обстоятельства приводят к мысли, что вопрос этот едва ли будет разрешен путем теоретическим и на основании одних только юридических данных. Можно, кажется, взять смелость сказать, что он разрешится вовсе не теорией, а под влиянием тех или других тенденций самой жизни, того или другого настроения общества, словом – тех нравственных элементов общества, которые принимают тот или другой характер, смотря по тому или другому ходу цивилизации. Но пока наука уголовного права не имеет еще стройной системы, все части которой вытекали бы последовательно из одного основного принципа. Совсем не то видим мы в науке уголовного судопроизводства. Если цель наказания представляется спорной, то цель уголовного процесса ясна и определенна и не допускает никакого сомнения, спора. Конечно, и в уголовном судопроизводстве могут встречаться те или другие исторические традиции, те или другие учреждения, унаследованные от прошлого, но они не могут казаться нам сфинксами: мы знаем цель процесса и, в силу этого, всегда можем решить, годится ли данный институт для этой цели, или нет? Мы не отвергаем значения исторического опыта и в сфере уголовного процесса. История – великий учитель для всех областей знания. Никогда абстрактная теория, как бы глубока и последовательна она ни была, не может предвидеть всех прямых и косвенных результатов данного принципа в жизни; история же, эта система причин и следствий, показывает нам все это наглядно, путем эм- пирическим1. Темнеменее,теорияуголовногосудопроизводства

изучении политических и юридических учреждений, как H. Passy, в своем последнем сочинении – «Des formes du gouvernement, Paris, 1870, p. V: «c’est aux faits, et aux faits teis que l’histoire les montre que nécessite le succès des recherches. Ces faits sont le produit, la résultante du jeu combiné des aspirations, des besoins, des sentiments, des pansions, des mobiles divers auxquels l’humanité obéit, en d’autres termes l’expression la plus complète et la plus réelle des véritables lois de sa nature. En négliger l’observation, eu récuser l’autorité, c’est se condamner à marcher à l’aventure, au risque inévitable de faire fausse route».

90