Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

ное число присяжных само по себе уже представляет важную гарантию при оценке доказательств, то качества их как судей представляют еще большие гарантии. Уголовные доказательства берутся из жизни. Это – не абстрактные доводы, а факты, клочки действительности. Правильная их оценка предполагает знание общества, его жизни, его характера. Оценка, например, свидетелей обусловливается знанием известного класса, из которого они вышли, его нравов, обычаев, словом, – быта народ-

the stones twelve, that the heavenly Hierusalem is built on; and as the judges were twelve anciently tfl try and determine matters of law; and always, when there is any waging law, there must be twelve to swear in it; and also as for matters of state, there were formerly twelve councillors of state. And anything now which any jury can be said to do, must have the joint consent of twelve, else it is, in construction of law, not the doing of the jury, but of private persons, and void». Форсайт (ib. 241) называет это объяснение лорда Сомерса (ему приписывают книжку) фантастичным. Гораздо естественнее объяснение Форсайта, что «число 12, кажется, было любимой цифрой скандинавских наций при организации судов». Установление этой цифры могло случиться так или иначе, но люди привыкли вследствие долгого обычая рассматривать это число как достаточную гарантию юстиции в народном суде. Что касается нас, то мы не стоим непременно за число 12, но полагаем, что оно довольно значительно, а это все, что нужно. Многочисленность

присяжных рассматривается и нашим законодательством как главная гарантия правильной народной юстиции. Вот как выражаются об этом наши мотивы к уст. уг. суда (стр. 95): «При решении вопроса о вине или невинности подсудимого, по внутреннему убеждению судей, предполагается, что каждый судья дает мнение по совести, ничем не стесняемой. Как это есть единственное качество, которое требуется от мнения судьи, по означенному вопросу, и как по этому собственно качеству сие мнение почитается истинным, то отсюда следует, что чем более лиц признают по совести вину или невинность подсудимого, тем более вероятия, что их убеждение есть истина действительная. Когда судьи в мнениях своих связаны законом, то и меньшее число голосов может иметь преимущество перед большим, если оно ближе подходит к требованию закона, чем последнее. Но когда судьи дают мнение лишь по внутреннему убеждению, тогда сильнейшим может быть только то мнение, которое соединяет в себе более голосов, и потому именно необходимо, чтобы суд, решающий по совести вопрос о вине или невинности подсудимого, был по возможности в наибольшем составе».

61

ного. Конечно, и судья может знать этот быт. Но никогда в нем нельзя найти такого всестороннего знания, какое имеется в составе присяжных, в котором почти всегда находятся представители от разных сфер жизни. Никогда судейская коллегия, поглощенная своей специальной профессией, не может внести в суд такого обширного и глубокого знания ежедневной жизни, как состав присяжных. Постоянно изменяющийся контингент присяжных вводит в суд самых различных людей, вносит самые разнообразные сведения и опыт, и никогда запас знаний судьи не может конкурировать с той массой сведений, какая приносится в суд самим же обществом в лице его представителей. Эти сведения в особенности важны в стране, где различные сословия народа живут совершенно отдельной жизнью, различными идеями и имеют различный характер. В такой стране коронные судьи, обыкновенно принадлежащие к высшему сословию, не будут вполне понимать жизнь тех слоев общества, которые дают наибольшее число преступников. Нигде, быть может с этой точки зрения, суд присяжных так не нужен, как у нас, в России. Нигде сословия так сильно не различаются по своей жизни, понятиям и убеждениям, как у нас. Можно смело сказать, что дворянское, купеческое, мещанское и крестьянское сословия живут совершенно отдельной жизнью, отличаются различным характером, различным миросозерцанием. И в наших мотивах к уст. угол. суд. (мотив к ст. 201) это было признано и прекрасно выражено: «Введение суда присяжных в России, говорит этот мотив, более необходимо, чем где бы то ни было, потому что нигде, может быть, историческая жизнь не положила таких резких разграничений между различными слоями общества, как у нас, отчего между понятиями, обычаями и образом жизни наших постоянных судей, принадлежащих вообще к высшему сословию, и подсудимыми из низших сословий замечается большее различие». Дальнейшее достоинство суда присяжных, при оценке доказательств, заключается в том особенном отношении, в каком стоят присяжные к делу, подлежащему их решению. Для

62

судей коронных, постоянно занимающихся вершением дел, уголовный случай представляется однообразным экземпляром давно известного дела. Как бы ни были разнородны преступления, но есть в них известное однообразие, которое выступает тем сильнее, чем больше случаев знает судья, чем продолжительнее и богаче была его практика. Внимание судьи вообще притупляется, и он делается мало впечатлителен к особенностям отдельных случаев. Кроме того, постоянная практика приучает судью обобщать и классифицировать доказательства; у него заводятся свои теории, свои наблюдения, своя рутина. Совсем не то – присяжный: для него каждое дело есть нечто совершенно новое. Это для него целая драма, целая жизнь, а не однообразный экземпляр давно известной казенной книжки. Присяжный вносит в дело серьезность, внимание и свежесть, которые у судьи по-необходимости уже приувяли, вследствие привычки постоянно исследовать, осуждать и наказывать. Присяжный не создает никакой теории доказательств, между тем как у судьи, именно вследствие обширного опыта, она не может не выработаться. Всякая же теория доказательств хороша только в качестве пособия. Но кто поручится, что судья не отдастся совершенно своим теориям? Наблюдения, лично сделанные, очень дороги людям, и понятно почему: за них было уплачено чистой монетой – пережитой жизнью. Все только что сказанное о судьях и присяжных было выражено еще Беккарией (Des delits et des peines, nouv. édition par F. Hélie, 1856, § 7), с меткостью поразительной: «Я считаю, говорит он, лучшим судом тот, в котором к судье (giudice principale) присоединяют заседателей (assessori), назначенных по жребию, а не по выбору; я предпочитаю этот суд потому, что в делах судебных незнание, руководимое чувством, гораздо безопаснее науки, управляемой мнением (perchè in questa caso è più sicura l’ignoranza che giudica per sentimento, che la scienza che giudica per opinione). Где закон ясен и точен, там обязанность суда ограничивается только констатированием факта; и хотя при исследовании доказательств преступления способ-

63

ность и ловкость необходимы; хотя при изложении результатов такого следствия нужны точность и осторожность, однако же, чтобы судить на основании таких результатов, достаточно только обладать здравым смыслом. И этот руководитель менее ошибочен, чем вся ученость судьи, привыкшего везде только искать виновных и подводить все под свои теории, созданные на основании кабинетных занятий. Счастливы народы, у которых знание законов не составляет науки!». «И здесь, как замечает Бэст (The principles of the law of evidence, 7-th еd., London, 1870, p. 110), нужно вспомнить еще и то, что ошибки временного трибунала (т. е. суда присяжных) по своим последствиям гораздо менее вредны, чем ошибки постоянного суда. Ошибки присяжных носят на себе характер импульса, и их последствия ограничиваются исключительно тем делом, в котором они были сделаны. Напротив, ошибки постоянного трибунала вытекают из системы, и их последствия общи и продолжительны». Другими словами, ошибки постоянных судов входят в практику, делаются прецедентами; ошибки присяжных ограничиваются моментом, умирают вместе с тем делом, в котором они были совершены. Не менее важное достоинство суда присяжных при оценке доказательств составляет и то, что принцип непосредственности может быть проведен в этом суде гораздо полнее и последовательнее, чем в суде юристов, в коллегии коронных судей. Великий принцип непосредственности между многими важными своими сторонами содержит и ту, что судья, без предварительного знания письменного производства дела, прямо, непосредственно рассматривает доказательства и постановляет на их основании свой приговор. Самым беспристрастным будет, конечно, тот судья, который решительно незнаком с письменным производством дела. Чтение актов предварительного следствия предубеждаетсудью.Помимосвоейволи,онсоставляетсебеопределенное убеждение о деле. Такой судья невольно будет рассматривать судебное следствие не как самостоятельное исследование истины, а только как повторение, поверку следствия предварительного. Тре-

64

бовать от судьи другого воззрения, значит – требовать невозможного. Принудить себя совершенно отрешиться от впечатлений, оставленных чтением актов, невозможно. Таким образом, судья не может не иметь известного убеждения о деле, когда он приступает к судебному следствию. Совершенно в другом положении находится присяжный. Письменных актов он не знает и знать не будет. Конечно, может случиться, что он узнает что-ни- будь о деле до заседания, по слухам, стороной. Но выбросить из памяти такое знание, недостаточное и неполное, очевидно, не трудно. Притом даже и такое неполное знание достается присяжным только в делах, обративших на себя общественное внимание, наделавших шуму. Обыкновенные же дела становятся известными присяжным только на судебном следствии. Слушая свидетелей, присяжный не имеет в своей памяти того, что говорили последние на предварительном следствии. Он также не знает тех, часто противоречивых показаний, какие даны были подсудимым у следователя. Словом, – присяжный беспристрастен по самому своему положению в процессе; коллегия же судей предубеждена по необходимости вследствие обязанности познакомиться до судебного следствия, с письменным производством дела. По началам права, судья должен находиться в состоянии законного неведения всего того, что не является по делу в суде. И присяжный, в самом деле, не знает того, что было на следствии предварительном. Присяжный, кроме того, изолируется от всяких сношений с публикой, с лицами, которые могли бы ему сообщить что-нибудь о деле. Присяжный действительно находится в таком положении, что для него: «quod non apparet – non est»; для него действительно: «idem est non esse et non apparere». Присяжный не знает тех принципов, в силу которых судья такое-то доказательство допускает, а такое-то отвергает. Он не знает закулисной работы суда и сторон, работы юридической, вследствие которой такие-то доказательства выводятся на сцену, а другие туда не допускаются. Но он видит то, что, наконец, ему позволяют видеть. И он может рассмотреть это не хуже тех, ко-

65

торые знают, вследствие каких именно правил такое-то доказательство было допущено, а такое-то отвергнуто на суде. Мы можем пользоваться очками, не зная законов света. Мы можем ездить по железной дороге, не зная как устроен локомотив. Присяжный может не знать теории перекрестного допроса, но он отлично может понять, что данный свидетель, допрашиваемый сторонами, производит впечатление лжеца. Присяжный может не знать теории свидетельских показаний вообще; однако же он составит себе тогда только полное убеждение, когда известные свидетели будут показывать вполне согласно. Словом, здравый смысл, как говорит Беккария, заменит здесь знание правил юриспруденции. Скептики в вопросе о суде присяжных нападают на эту постоянную ссылку на «здравый», «естественный смысл», на «совесть», и желают поставить в тупик таким возражением: «Согласитесь, говорят они, что средний умственный уровень присяжных – посредственность, между тем как коронных судей можно выбирать из людей весьма талантливых». Но этот аргумент вовсе не так силен, как кажется. Я приведу то возражение, которое я раз уже представил против него (см. статью мою: «Études sur l’institution du jury en Russie, 1-er article, в Revue de droit international et de législation comparée, 1871, № II, p. 265). Там сказано: «Возражение это основано единственно на предположении, что человек талантливый более способен к зрелому обсуждению доказательств, чем человек посредственный. Но это совсем неверно. Мы нисколько не колеблемся сказать, что посредственность более гарантирует правильность обсуждения доказательств, чем это делает талант. В самом деле, мы добываем юридическую очевидность из доказательств. Это – логическая операция, индукция. Но эта операция принадлежит к тем, которые каждый из нас совершает ежедневно, ежечасно. Все наши решения в ежедневной жизни не что иное, как логические операции, посредством которых мы добываем очевидность, необходимую для нашей деятельности. И тот действует в жизни удачно, кто действует с наибольшей осторожностью, не упуска-

66

ет из внимания ни одного факта. Точно так же, при исследовании юридической очевидности для достижения истины совсем не нужно быть человеком выше обыкновенного уровня умственной посредственности. Все что нужно, это – внимание и осторожность. Человек талантливый может сделать в этой сфере гораздо больше ошибок, чем человек посредственный. В самом деле, в чем заключается характеристический признак таланта? Талант смел; он имеет воображение. Весьма часто из ничтожного количества данных он делает выводы, оправдывающиеся потом на бесконечной массе фактов. Талант есть по преимуществу способность дедуктивная. Он гораздо более наклонен к синтезу, чем к анализу. Талант деспотичен: если он умеет оценивать факты, то он их умеет и насиловать, когда дело идет об оправдании любимой идеи. Талант часто софистичен в своих идеях и почти всегда блистателен в аргументации. Он сильно в себя верит и поэтому – часто шибок на вывод. Словом, его шествие сильно напоминает прогулку по канату, прогулку смелую и чудную, но полную опасности. В науке талант освещает; в жизни – впадает в крайности; в юстиции это – обоюдоострый меч: он может давать прекрасные решения, но он может также произнести приговор необдуманно смелый, а потому часто и ложный. Если бы мы могли себе вообразить суд присяжных, составленный из одних талантов, то нет сомнения, что мы имели бы великолепные приговоры, но мы имели бы также и фатальные ошибки. Мы имели бы удивительную цепь улик, заковывающую злодея. Но эта же цепь могла бы по временам заковать и невинного. Хороший конь везет великолепно, но он также может и сбросить своего всадника. Он может его спасти, но он же может и погубить его. Совсем не то с посредственностью. Если талант смел, то посредственность почти всегда боязлива, осторожна. Талант дедуктивен, посредственность индуктивна и любит озираться кругом. Это уже не блестящий марш по канату, марш, вызывающий удивление, но полный опасности, а тяжелое шествие по твердой почве. Если посредственность даже споткнется, то нет

67

большой опасности: падение всегда будет легкое, не с высоты. Посредственность не деспотична: если она не гениальна в оценке фактов, то она их зато и не насилует. Доказательства, могущие убедить ее, должны быть, как и она сама, тяжелы, осязательны, вески. Посредственность совершает свои логические операции медленно, что вовсе не заслуга, но она зато не делает и прыжков в темноту, как это часто бывает с талантом. Кратко, посредственность не изобрела бы пороху, но она может пользоваться правильно тем порохом, который выдуман другими. В науке посредственность – тот полезный чернорабочий, который собирает факты и, таким образом, дает материалы для здания; в жизни это – партия без цвета, но также и без крайностей; в юстиции это – сама осторожность, которая, быть может, не сумеет изобличить ловкого злодея, но которая зато представляет гарантии для невинного. Словом, как выразился Ла-Брюйер (Les caractères; do l’homme, p. 299); «il y a dans quelques hommes une certaine médiocrité d’esprit, qui contribue à les rendre sages». Теперь, если бы вы имели несчастие сделаться подсудимым, каких судей предпочли бы вы – представителей осторожной посредственности, или представителей таланта? Что до меня, я предпочел бы осторожную посредственность. Я бы ее предпочел не только потому, что она осторожнее оценивает доказательства, но также и потому, что при суждении о нравственной стороне дела она гораздо толерантнее. Посредственность толерантна не потому, что она дошла до этого великого принципа путем глубокого размышления, а потому – что по существу своему она не так впечатлительна, довольно индифферентна и флегматична. Наблюдая в жизни разные стремления, разные характеры, посредственность вырабатывает себе принцип: «разные бывают люди». Это – «разные бывают люди» есть соображение флегматическое, признающее законным почти все, что ни встретится в жизни, но в нем нет фанатизма, в нем большая доза терпимости. Эта терпимость, может быть, и не имеет большой цены, так как она родная сестра индифферентизма, но она дра-

68

гоценна для юстиции, которая не есть партия в государстве и которой вердикты не имеют целью пропаганды политической, религиозной или социальной1.

рассчитывать в обществе, в котором идет социальная борьба, напр., между представителями капитала и представителями труда, и где в присяжную

службу попадают только владеющие имущественным цензом. Мы не можем не вспомнить при этом мнения, которое нам пришлось выслушать от профессора брюссельского университета Аротса: «Суд присяжных, говорил он нам, был хорош и отвечал потребностям, когда в государстве шла борьба между обществом и правительством из-за прав личности, из-за ее неприкосновенности. Тогда, вырвав право судить из рук правительства, общество обеспечило личность в том смысле, что никто уже не мог подвергаться преследованию политическому, прикрытому только формой приговоров всегда послушных коронных судей. Но в настоящее время положение дел изменилось. Теперь уже идет борьба не между правительством и обществом, а между различными элементами самого общества. Так, напр., идет борьба между капиталом и трудом. Насколько капиталисты могут быть беспристрастны в суде над рабочими, я не знаю... Я думаю, что, при социальной борьбе раздирающей общество, коронный независимый судья был бы беспристрастным». Впрочем, для России вопрос о степени годности суда присяжных во времена социальной борьбы имеет только теоретическое значение.

69

II.

Das beste Verständniss eines Gelehrten ist nothwendig von dem besten Verständniss des Verbrechers sehr unterschieden.

Möser, Patriotische Phantasien, B. II. S. 70.

Крайнее разумение ученого все-таки сильно отличается от крайнего разумения преступника.

Суд присяжных, кроме указанных достоинств при оценке доказательств, имеет еще и другие, не менее важные, достоинства при определении преступности или непреступности судимого деяния. Ясно, что в понятии «виновности» заключается также и вопрос о том, преступно ли данное деяние или нет. Не входя здесь в дебри вопроса о том, насколько присяжным подлежит решение вопросов права вообще, заметим, что все согласны в том, что общий вопрос о преступности деяния им несомненно подлежит. Здесь возникает вопрос: насколько они способны к такому делу? Мы полагаем, что они не только компетентны, но имеют даже в этом случае известные преимущества перед судь- ями-юристами. Первое преимущество присяжных заключается здесь в том, что их приговор о преступности деяния делает из неизбежной презумпции: «никто неведением закона отговариваться не может» – нечто действительно справедливое. Эта презумпция необходима; без нее немыслима была бы уголовная юстиция вообще. Она, кроме того, имеет в своем основании, если не для всех преступлений, то для большинства их, рациональный принцип. В самом деле, уголовный кодекс прежде всего запрещает такие нарушения морали и социального порядка, которые понятны каждому здравомыслящему члену общества, без всякой юридической подготовки. Что убийство, поджог, воровство и т. п. деяния – преступления, это знает каждый, кто только вырос между людьми, как бы велико ни было его невежество.

70