Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

лян и англичан – двух народов, проявивших наибольшую способность в развитии права вообще. История римского права есть история борьба сословий и борьбы разных начал права. Это была борьба тяжелая, потому что, вследствие консервативного духа римской нации, старый институт уступал арену новому только после отчаянной борьбы на смерть. Консервативность же римская есть только признак сильной воли, энергии, необходимой для удержания права, а вовсе не обскурантизм. Ту же тяжкую борьбу и тот же консерватизм видим мы и в развитии английского права. Народ, не проявляющий никакого консерватизма в своей истории права, показывает, что у него нет воли, нет стойкости.Народ,меняющийзаконы,какперчатки,напоминает бесхарактерного человека, у которого поминутно являются прекрасные проекты, быстро отменяющие один другого, – удивительные планы,изкоторыхниодномунесужденоосуществиться

вдействительности. Что право рождается из борьбы, можно, не вдаваясь в историю, видеть и на современной Англии. Всякому известно, как трудно провести там новый закон. Долго длятся агитация и борьба в обществе, пока новое начало примиряет с собой разные интересы, разные слои народа. Но это еще не все: закон должен родиться в парламенте. И здесь он проходит через ужасный процесс борьбы самых различных партий в двух палатах. Новый закон, таким образом, может тогда только явиться, когда он побеждает старый, когда этот последний низвергнут общественным мнением и остается побежденным в парламенте. Там, где право рождается из борьбы, является и уважение к праву и та стойкость в защите его, какую мы видим, например,

вангло-саксонской расе. Это уважение к праву есть то чувство законности, которое главным образом характеризует англичанина, как гражданина. Оно – отличительный признак старой и консервативной Англии. «Великий источник национальной добродетели англо-саксонской расы, говорит Лэки (History of europ. morals, I, 100), есть чувство обязанности, способность крепко держаться того пути, который она считает правым, де-

51

ржаться стойко, помимо всяких соображений симпатии или благосклонности, энтузиазма или успеха. Другие нации далеко превзошли ее во многих качествах, которые признаются прекрасными, и в некоторых качествах, признаваемых за великие. Но зато англо-саксонской нации принадлежит честь произведения Вашингтона и Гемпдена, людей мало заботливых о славе, но истинно заботливых о чести, людей, сделавших нравственно-справедливое принципом своей жизни, людей, показавших в самых трудных обстоятельствах, что ни честолюбие, ни страсть не могут заставить их уступить ни на волос в том, что они считают справедливым, что они рассматривают как свою обязанность. Таков был и римский характер – в особенности характер Марка Аврелия». Вот почему Англия и доработалась до такого государственного порядка, который, если не по содержанию своему в настоящее время, то по характеру своего развития должен быть признан классическим. Принципы этого порядка записаны в душе каждого англичанина. Гарантии его свободы не на бумаге, а в сердце, в миросозерцании. И вот почему также какой-нибудь бедный клерк из Сити, с двумя фунтами жалованья в неделю, лучше и вернее определит, что такое политическая свобода, государство и законность, чем какой-нибудь континентальный публицист, рассуждающий обо всем этом в двух-трех томах. И это просто оттого, что клерк вырос и развился в Англии, а публицист вырос и научился рассуждать на континенте. А для суда присяжных, в котором действуют разные люди из разных сословий, и нужно, чтобы в обществе были распространены, и распространены практически, правильные идеи о государстве, свободе и законности. Народ может стоять на весьма высокой степени цивилизации, но все-таки может не обладать чувством законности, представляющим результат вполне сложившегося юридического быта. Блестящим примером этому может служить Франция. Как ни богата ее политическая жизнь, но она себе не выработала еще того постоянства в уважении к праву,

52

без которого никакая организация процветать не может. Напротив, сила постоянно попирала право во Франции, и в этом – одно из величайших несчастий этой страны. «Просмотрите, говорит Одиллон Барро (ib. р. 7), страницы нашей истории, и вы почти на каждой из них увидите, что грубая сила нарушает право». Народ и правительство, один за другим, силой низвергают законность. То народное собрание обвиняет, судит и осуждает короля, которому оно клятвенно обещало неприкосновенность, то глава государства, в свою очередь, нарушает права народного представительства, которых защитником он был выбран. Один раз армия помогает главе государства в произведении насильственного переворота; другой раз – армия поднимается против власти. И таким образом, Франция, переходя от переворота к перевороту, от одного акта мести к другому, провела почти сто лет истории в постоянных конвульсиях, не успев выработать ничего, более или менее устойчивого. «Вот уже 50 лет, говорит Ройе-Коллер, как у нас открыта школа грубого бесправия; эта школа – ряд последовательных побед, одержанных силой над правом. Просмотрите эти дни; они называются; 6, 8, 9 октября, 10 августа, 12 января, 18 брюмера и т. д.» (Барро, ib.). Одиллон Барро прибавляет к этим дням еще другие, до которых Ройе-Коллер не дожил, и замечает: «презрение к праву произвело все эти катастрофы». Нужно ли распространяться о том, как отразилось неуважение к праву во Франции, на ее уголовной юстиции, на ее суде присяжных? Франция всегда употребляла юстицию как средство угнетения, не только во времена революции, но и во времена реакции. И в дни бурные политической неурядицы Франция постоянно забывает, или не хочет помнить, что такое: «a fair trial», честный суд. Чувство законности составляет такое же необходимое условие для суда присяжных, как и нравственное чувство долга, которое мы признали движущим принципом суда народного. Оно есть внешняя сторона чувства нравственного долга. Чувство законности является в том обществе энергическим мотивом жизни, где народ

53

любит свое право именно как свое собственное право. Это чувство законности и вырабатывает ту стойкость в защите права, какая отличает западного человека вообще, в особенности англичанина. Ограждаясвоеправо,онзащищаетсвоюличность.Игеринг(DerKampf um’s Recht) прекрасно замечает, что тот путешествующий англичанин, который, чтобы отбить неправильно присчитанный в отеле гульден, остается в городе на несколько дней и издерживает десятки гульденов на процесс, бьется не из-за гульдена, а из-за своего права, из-за своей личности. В том гульдене он защищает свою старую Англию. – Защита приобретенного права есть, таким образом,преждевсегонравственнаяобязанность каждого человека как личности. Но, затем далее, это есть нравственная обязанность по отношению к обществу. Можно сказать, что обществу из того, защищаю ли я свое право, или нет? На это можно ответить – что из того массе солдат в битве, что один бежал из рядов? Ведь их еще целая масса. Успех сражения ведь не может зависеть от одного человека. Но, справедливо замечает Игеринг, если сотни начнут оставлять знамя, то это даст перевес неприятелю. А если терпеть измену одного, то кто поручится, что не явятся и другие охотники бежать? Защита мелких прав, в частной сфере, есть нравственная обязанность каждого, есть национальная работа, и кто оставляет ряды – оставляет общее знамя. Право может ничего не стоить, но оно право и поэтому должно быть защищаемо. В гражданине должно быть то, что Игеринг называет идеализмом в защите права. Общество, в котором такого идеализма нет, не будет способно на защиту великих прав нации1. Обще-

выписку из Игеринга (Der Kampf um’s Recht, S. 71): «Eine Nation ist schliesslich nur die Summe aller einzelnen Individuen, und wie die einzelnen Individuen fühlen, denken, handeln, so fühlt, denkt, handelt die Nation. Zeigt sich das Rechtsgefühl der Einzelnen, wie es in den Verhältnissen des Privatrechts Gelegenheit hat sich zu bethätigen, lahm, stumpf, apathisch, findet es wegen der Hemmnisse, welche ungerechte Gesetze oder schlechte Einrichtungen ihm entgegensetzten, keinen Spielraum sich zu entfalten und zu kräftigen; trifft es Verfolgung, wo es Unterstützung und Förderung erwarten dürfte: wer möchte glauben, dass

54

ство, лишенное такого идеального стремления, едва ли будет способно защищать те свои права, которые не касаются его материальных интересов, а интересов политических и общественных. Только то общество может выработать великий суд народный, которое способно бороться, помимо соображений материальных выгод, не только из-за выгодных прав, но даже из-за права нести тяжкие обязанности. Участие присяжного в суде не есть право; это – общественная обязанность, и обязанность тяжелая. Эта обязанность не представляет никаких выгод для отдельного человека. Напротив, она часто сопряжена бывает с известными потерями. Следовательно, общество может дополнить таким учреждением только из видов общественного блага, из любви к своей стране, из патриотизма. Отнимите эти идеальные стимулы, и вы не найдете почвы для суда народного. Таков результат всякого исследования политических и юридических учреждений. Куда ни обращайтесь, везде вы, в конце концов, увидите, что все держится на каком-нибудь идеальном начале, идеальном интересе. Основа всего, в сумме сумм, есть человек,

ein solches geknechtetes, verkümmertes, sieches, alles idealen Schwunges baares

Rechtsgefühl sich plötzlich zur tiefen, lebendigen Empfindung sollte aufraffen können, wenn es Interessen gilt, die über die Sphäre des Privatrechts hinausragen, Fragen des Staatsrechts oder des Völkerrechts? Wer nicht einmal gewohnt gewesen, sein eigenes Recht inuthig zu vertheidigen, wie soll der den Antrieb empfinden, für das der Gesammtheit sein Leben und seine Habe einzusetzen? Wer kein Verständniss gezeigt hat für den idealen Schaden, den er an seiner Ehre und Person erleidet, indem er aus Bequemlichkeit sein gutes Recht preisgibt, wer für sein Recht bloss den Maasstab des materiellen Interesses kennt, wie kann man von dem erwarten, das er einen andern Maasstab zur Anwendung bringe und anders empfinde, wenn es das Recht und die Ehre der Nation gilt? Wobei‘ sollte liier plötzlich der Idealismus der Gesinnung kommen, der sich bisher stets verläugnet hat?... Das Privatrecht, nicht das Staatsrecht, ist die wahre Schule der politischen Entwicklung eines Volkes, und will man wissen, wie dasselbe erforderlichen Falls seine politischen Rechte und seine Völkerrechtliche Stellung vertheidigen wird, so sehe man zu, wie der Einzelne im Privatleben sein eigenes Recht behauptet!» Какая сила! Это – обвинительный акт против некоторых народов!

55

его характер, его принципы. В бессилии опускает свои руки наука, видя, что нет таких учреждений, которые можно было бы основать на каком-нибудь созданном ею же фундаменте. – Но если учреждения требуют известных условий, то, с другой стороны, учреждения, хотя мало-помалу, медленно, все-таки изменяют среду, преобразовывают характер человека. Суд присяжных может долго прозябать и чахнуть в известной среде. Но время такого прозябания даром не пройдет. Общество мало-помалу придет к убеждению, что нужно изменить и принципы, и привычки. Действительность – великая школа. И практика народного суда не может проходить бесследно, не может оставаться без великих и добрых результатов для общества. Суд народный черпает все свои силы из бездонного моря

– из жизни народа. Чем глубже вода, тем труднее ее испортить. Если и могут завестись в суде народном нехорошие приемы, дурные привычки, то утешение заключается в том, что, с изменением общественного настроения, все это сразу будет снесено новой волной жизни. Характер народного суда изменяется с народом. А какой народ не имеет разумного основания надеяться стать лучше, благороднее, просвещеннее?..

В заключение этой статьи нам следует сделать еще замечание об одном необходимом условии для правильного действия суда присяжных. Это условие – отрицательного характера. Оно заключается в отсутствии вражды между различными элементами известного населения. Где между двумя частями населения кипит вражда, политическая или религиозная, там трудно надеяться на правильный ход народного суда. Блестящим доказательством этому служит Ирландия. Вследствие разных исторических обстоятельств ирландцы и англичане ненавидят друг друга. Эта вражда имеет в своем основании серьезные политические и религиозные причины. Нет того порока, которого англичанин не приписывал бы ирландцу. «Если есть, скажет он вам, пьяницы в Лондоне, то это, конечно, ирландцы. Если есть грабители, то, в большей части случаев, это, конечно, ирланд-

56

цы. Ирландский характер неспокоен, раздражителен, и всякое почти собрание ирландцев заканчивается дракой. Это – нищий

иневежественный народ. Они ненавидят old England и трудно сказать – за что». С другой стороны, ирландец вам скажет: «У англичан главное дело – деньги. У кого кошелек туго набит, тот

иджентельмен. Бедную и прекрасную Ирландию они ненавидят. Наш народ действительно беден и невежествен. Но кто в этом виноват? Конечно, наши притеснители – англичане». Таковы воззрения массы. Нет сомнения, что интеллигенция Англии и Ирландии рассуждает другим образом, проникает глубже в причины ирландских и английских недоразумений. Но в отношении суда присяжных важны воззрения не политиков, не государственных людей, а мнения обыкновенных людей, массы. Ирландское население ненавидит английское правительство, и оно выражает сильное сочувствие всякому подсудимому, совершившему что-нибудь враждебное против английской администрации, английских чиновников. Вот как характеризует Миттермайер (ib. стр. 83) суд присяжных в Ирландии: «Основа ирландских судов присяжных хотя de jure та же самая, что и в английских судах, но религиозная распря и взаимное недоверие католиков и протестантов придают ей совершенно другой характер. Сколько слышится, напр., жалоб на выбор шерифа из протестантов, на составление списков присяжных, в которые заносятся шерифом главным образом его единоверцы, наконец – на произвольное и безосновательное вычеркивание из списков присяжных лиц, не сочувствующих, по мнению шерифа, консервативным целям и, вследствие того, могущих потворствовать подсудимым, противно интересу правительства. Явления подобного рода укрепляют в народе убеждение, что подсудимому трудно рассчитывать на беспристрастный суд. Это убеждение, само собой разумеется, отражается на показаниях свидетелей, которые из желания выручить несчастного из беды показывают ложь, а также и на присяжных, постановляющих пристрастные приговоры, что

57

особенно заметно в последнее время, когда большинство их состоит из католиков». Принцип единогласия, принятый в ирландском суде присяжных, встречает особенные затруднения, когда в состав присяжных попадают протестанты и католики. Словом, – вражда политическая и религиозная мешает ирландской юстиции везде и всегда. Понятно, что при таких условиях суд присяжных не может правильно действовать. – То, что мы видим в ирландской юстиции, должно повториться в Альзасе и Лотарингии. Неправда международная не пройдет безнаказанно: она отравит юстицию в этих провинциях.

58

ПРОЦЕССУАЛЬНЫЕ ДОСТОИНСТВА СУДА ПРИСЯЖНЫХ

I.

...Присяжные, для открытия истины, могут пользоваться ближайшей известностью им поведения и наклонностей подсудимого, а равно и местных нравов, обычаев и порядков домашней жизни, что проливает иногда свет на такие обстоятельства, которые для людей, посвятивших себя исключительно кабинетным занятиям, кажутся или темными, или не имеющими связи с преступлением».

Уст. угол. судопр. с рассужд. стр. 97.

Суд присяжных, рассматриваемый с точки зрения процессуальной, имеет положительные достоинства, настоятельно рекомендующие его законодательству каждого народа, желающего установить в среде своей правильную юстицию. Эти достоинства представляются, прежде всего, весьма важными в сфере оценки уголовных доказательств. Уголовные доказательства, могущие давать только моральную очевидность (moral evidence), имеют характер субъективный, т. е. их убедительная сила может быть различна для различных людей. Не все люди одинаково скоро убеждаются; не все люди убеждаются одними и теми же доводами. Степень доверия людей к доказательствам обусловливается темпераментом, характером, убеждениями, про-

59

фессией, жизненным опытом и возрастом. Один и тот же свидетель может производить весьма различное впечатление на ученого и земледельца, на старика и молодого, на флегматика и сангвиника и т. д. Наконец, есть люди, впечатлительность которых к убеждениям других очень сильна, и есть люди, у которых эта впечатлительность очень слаба. Для того, чтобы оценка известного доказательства достигла известной степени объективности, нужно, чтобы она была произведена значительным числом оценщиков, рассматривающих его с различных точек зрения, сообразно своим индивидуальным особенностям. Это

– единственное существующее средство сделать определение силы доказательств по возможности объективным. Различные воззрения при таком методе сталкиваются, борются; в этом состоянии все исключительно субъективное должно отпасть, – остается то только, что может вынести процесс всестороннего обсуждения. С этой точки зрения суд присяжных представляет важные преимущества. Присяжных – 12. Это – довольно значительное число, и самый взыскательный человек не может предъявить в этом отношении больших требований. Конечно, праздный критикан, ставящий везде свое «почему так, а не так?», может и здесь поставить вопрос: «почему 12, а не 18, 20 и т. д.?». На это праздному критикану следует отвечать, что есть modus in rebus и что опыт показал, что 12-ти присяжных совершенно достаточно. Этим мы, конечно, не желаем сказать, что именно число 12 нужно. Можно было бы иметь, с одной стороны, и 10 или 11, а с другой – и 13 или 14 присяжных. Самому числу 12 мы не придаем абсолютного значения; но так как старый обычай установил его и так как оно само по себе довольно значительно, то мы и не видим здесь материала для критики1. Если значитель-

сящейся к 1682 г., под заглавием: Guide to English Juries, by a person of quality, встречается такое объяснение числа 12, принятого в судах присяжных: «In analogy, of late the jury is reduced to the number of twelve, like as the prophets were twelve, to foretell the truth; the apostels twelve, to preach the truth; the discoverers twelve sent into Canaan, to seek and report the truth; aud

60