Суд присяжных. Условия действия института присяжных и метод разработки доказательств

Но нужно заметить, что есть и такие уголовные запрещения, которые могут быть и неизвестны какому-нибудь совершенно необразованному человеку. Ни один криминалист против такой возможности возражать не станет. Вот в таких-то случаях суд присяжных является учреждением незаменимым. Мы имеем по этому пункту классическое место в сочинении одного немецкого писателя XVIII ст., Юстуса Мёзера. Много лет прошло с тех пор, как Мёзер издал свои «Патриотические фантазии»; суд присяжных с тех пор успел распространиться в большинстве европейских государств; выросла богатая литература о суде присяжных; накопился громадный опыт о действии этого учреждения на практике,

ивсе-таки небольшая страничка Мёзера нисколько не устарела

иостается до сих пор классической. Во 2 т. своих «Фантазий»1 он ставит вопрос: «справедливо ли, чтобы приговоры уголовные постановлялисьсудьямиучеными?», и отвечает решительным – нет. Заметив предварительно, что уже Каролина считает необходимым присоединять к суду «набожных, разумных и опытных людей», без юридического образования, для участия в постановлении уголовных приговоров, Мёзер затем говорит: «что может быть несправедливее и жесточе, как осудить человека, не будучи убежден в том, что он знал и понимал закон, в нарушении которого обвиняется, или же – что он мог его знать и понимать? Лучшим же доказательством, что он мог знать и понимать закон, может служить только приговор 7 или 12 неученых и простых людей, показывающих своим решением, что всякий может знать этот закон и правильно истолковать его при помощи одного только здравого смысла. Это – единственная проба доступности закона для каждого, проба, которой ученый дать не может, так как его ум чересчур развит, чересчур тонок и слишком высоко стоит над обыкновенным умственным уровнем. Принятая в Каролине присяга требует от решителей (Urtheifindern) приговора по крайнему их разумению... Но даже крайнее разумение ученого все-таки сильно отличается от крайнего разу-

1См. Justus Möser, Patriotische Phantasien, B. II. S. 73, Лейпц. изд. 1871.

71

мения преступника. Ученый-естествоиспытатель (Naturkundiger), видящий через увеличительное стекло в одном и том же предмете, сотню таких вещей, которые совершенно ускользают от простого взгляда; и тонкий моралист, долго изучавший сердце человеческое, открывает в добродетелях фальшь, которая в обыкновенной жизни остается совсем незамеченной. Вот почему, когда ученый занимается вершением уголовных дел, он всегда, вследствие высокого своего развития, находится в опасности или впадать в неумеренную строгость, или же оказывать неуместное снисхождение, и такой ученый, ради собственной совести, не должен был бы брать на себя решения уголовных дел. Запрещено же , например, английскими законами мяснику быть присяжным, – основание понятно: человек, каждый день наслаждающийся видом предсмертных мук животного, умирающего у него под ножом, может оказаться чересчур жесток к какому-нибудь бедному грешнику. Далее, нет сомнения, что у ученого, вследствие хорошего воспитания, будут преобладать совсем другие чувства, чем у человека невоспитанного. Какойнибудь грубый скандал, драка или оскорбление представятся ему в гораздо более отвратительном виде, чем какому-нибудь простому, грубому человеку, выросшему вместе со скотом. Нет сомнения, что такая впечатлительность не останется без влияния на приговор, который едва ли сохранит необходимое беспристрастие»1. – Второе преимущество суда присяжных,

1 ДальнейшеесоображениеМёзераопреимуществахприсяжныхуже не так важно. Оно заключается в том, что «Die Urtheilfinder, wenn sie aus der Gegend oder dem Kirchspiele zu Hause sind worin der Verbrecher gewohnt hat, dessen vorigen Lebenswandel und mögliche Besserung weit sicherer und besser kennen, und nach dieser ihrer auf eigener Erfahrung gegründeten Erkenntniss weit besser urtheilen, als ein Gelehrter, der ein kaltsinnigess Zeugniss vor sich hat. Wer einen Menschen recht kennt, fühlt allemal dessen üble oder gute Gemüthsart besser, als er solches ausdrücken kann. Er wird sich nur unvollkommen in der Beschreibung ausdrücken, aber richtig, nach seiner Empfindung urtheilen, wenn er den Ausspruch thun soll. Nichts ist aber billiger und vernünftiger, als dass bei Verurtheilung eines Verbrechers dessen Gemüths – und Lebensart mit in Betracht gezogen werde». В суде общинном можно было бы рассчитывать на такое знакомство при-

72

всфере определения преступности деяния, заключается в том, что он отступает иногда от формальной буквы закона и становится на почву естественной справедливости. Судьяюрист, имей он даже право отрешаться от буквы закона, не будет этого делать уже вследствие особенностей своего закала. Занимаясь постоянным вершением уголовных дел, судья притупляется к страданиям людей. Особенности отдельного случая перестают производить на него впечатление, и он, с течением времени, все глубже и глубже погружается в ригоризм. Ригоризм уголовного судьи есть, к сожалению, необходимый почти результат его профессии. Судья делается глух и нем ко всему, что взывает к естественной справедливости. Строгая репрессия преступлений становится его девизом. Занимаясь постоянным каранием нарушений морали, судья делается безжалостно строг, и чем больше стареет он, тем более строгость эта усиливается. Односторонний, как его профессия, узкий, как его теория, судья в долголетней практике криминалистической теряет, наконец, понимание своего времени, его духа и потребностей. Он расходится с жизнью, широкой волной пробегающей мимо него. Нет возможности изменить это течение, есть только возможность мешать и задерживать. И судья это делает по мере сил и возможности. И,

вконце концов, несмотря на всю последовательность и строгость своих принципов, судья достигает только summa injuria. Таков результат всякой теории, всякой метафизической спекуляции в жизни. Не теория, а жизнь показывает, что нужно этой жизни. И жизнь – лучший учитель. И кто не обращает внимания на требования жизни, служит чему угодно, только не жизни. Он отказывается от самой дорогой сокровищницы знания. И Мефистофель, без всякого сомнения, прав, когда говорит:

сяжных с характером подсудимого, в настоящее же время это сомнительно. Во всяком случае, нельзя не заметить, сколько тонких замечаний содержится в выписанной цитате. Такие замечания у Мёзера не редкость: ими преизобилуют его умные «фантазии».

73

Ich sag’es dir: ein Kerl, der speculirt, Ist wie ein Thier, auf dürrer Heide

Von einem bösen Geist im Kreis herum geführt, Und rings umher liegt schöne grüne Weide.

Эта «schöne grüne Weide», в нашем случае, есть суд присяжных. Без теорий, с чувством справедливости, с знанием того, что нужно обществу, этот суд управляет уголовным правосудием лучше всяких «спекулирующих судей ученых». Разойтись с жизнью этот суд не может. Он, так сказать, сама жизнь. Строгой последовательности не ищите в народной юстиции. Но разве жизнь последовательна? Разве она не полна противоречий, отступлений от раз принятого начала, разве она не полна исключений из правил? «Седа всякая теория и вечно юна жизнь». Несомненное достоинство суда народного, в контраст с судом юристов, заключается в том, что он обращает внимание на особенности каждого отдельного случая. Таким образом он возвышается до справедливости. Он может сделать много ошибок, но он избежит ригоризма. «Он внимает воплям». И под влиянием жалости, из сочувствия к страданию, он иногда вдруг отступает от требования закона. С точки зрения строгого юриста, это – ересь но и ересь, во многих отношениях бывала полезна; она указывала часто, что церковь не непогрешима... Эти случающиеся иногда отступления присяжных от прямого требования закона, хорошо говорит Форсайт (History of trial by jury, 431), не могут заставить человечество краснеть: они вытекают из сожаления, из одного из чистейших инстинктов нашей природы. В других случаях оправдания виновных являются последствием отвращения присяжных от известного жестокого закона. Мы уже имели случай говорить о той оппозиции, оппозиции пассивной, которую присяжные держат по отношению

кзакону, расходящемуся с их совестью1. Эта оппозиция, если

1 Форсайт (ib. 431): «When in respect of any class of offences the difficulty of obtaining convictions is at all general in England, we may hold it as an axiom,

74

она длится в стране долго и повсеместно, есть явный намек для законодателя, что закон не годится, что его нужно улучшить или же совсем отменить. И лорд Джон Россель (Essay on english government, p. 393) видит в такой оппозиции одно из главнейших достоинств суда присяжных. Она была, по его мнению, причиной улучшения многих законов, которые коронными судьями прилагались бы с профессиональным фанатизмом (professional bigotry), но, главнее всего, она делает то, что законы, противные общественной совести, не могут держаться в стране. – Под влиянием суда присяжных уголовное право вообще упрощается. Оно теряет свой стро- го-логический, формальный характер. Оно популяризуется. Сократ, говорят, вырвал философию из облаков и заставил ее ходить по земле. Суд присяжных вырвал право из кабинета юристов и низвел его до степени понимания обыкновенных людей. Право от этого не проигрывает. Быть может, оно теряет немного в логичности своей конструкции, в последовательности своих принципов, но оно нисколько не теряет в своей основной цели – служить нормой для жизни. Суд присяжных, с одной стороны, и исправительная тюремная система, с другой, вообще преобразовали уголовную юстицию. Уголовное законодательство настоящего времени, если не по внешности, то по содержанию, уже совсем не то, которое действовало в Европе каких-нибудь 70 лет тому назад. Изменились основные принципы. Измерение наказания потеряло теперь то значение, какое оно имело прежде. Имеет

that the law requires amendment. Such conduct in juries is the silent protest of the people against its undue severity. This was strongly exemplified in the case of prosecutions for the forgery of bank-notes, when it was a capital felony. It was in vain that the charge was proved. Juries would not condemn men to gallows for an offence of which the punishiment was out of all proportion to the crime; and as they could not mitigate the sentence they brought in verdicts of not guilty. The consequence was that the law was changed; and when secondary punishments were substituted for the penalty of death, a forger had no better chance of an acquittal than any other criminal».

75

ли теперь какой-нибудь смысл точное измерение наказания, когда тюремная администрация требует, для достижения целей исправления, предоставления ей права определять продолжительность тюремного заключения? Этот принцип был даже провозглашен на тюремном конгрессе, в Цинцинати, в 1870 г. В заключениях, принятых конгрессом, мы находим и следующее: «Peremptory sentences ought to be replaced by those of indeterminate length. Sentences limited only by satisfactory proof of reformation should be substituted for those measured by mere lapse of time»1. (Transactions of the national congress on penitentiary and reformatory discipline held at Cincinaty, Ohio, Octob. 1870, Albany, 1871, p. 540–41). На лондонском конгрессе это не было прокламировано, но из всех рассуждений ясно было, что измерение тюремного заключения рассматривается как прямое дело тех, кто исправляет подсудимого – т. е. тюремной администрации. – Участие присяжных в определении преступности деяния так хорошо очерчено немецким юристом Гейнце (см. его Das deutsche Schwurgericht, S. 105, 109), что, мы полагаем, читатель не посетует на нас за то, что мы изложим здесь вкратце его идеи. По его мнению, юрист имеет несомненные преимущества перед присяжными там, где дело идет о констатировании общего начала, принципа. Юрист склонен к обобщающему, методическому воззрению. В отдельном случае он видит только проявление общего принципа, но он упускает из виду конкретную особенность этого случая. Словом, – юрист в конкретном случае ищет прежде всего совокупности законных признаков состава преступления. Напротив, присяжный больше индивидуализирует, больше обращает внимание на нравственную сторону дела и вот почему отступает от закона, когда последний может превратиться в одну формальность. Таким образом, присяжные

срочными. Продолжительность заключения определяется не истечением известного времени, а доказательствами исправления преступника.

76

вносят в суд то, чего недостает судьям. Из этого следует, что совокупная деятельность судей и присяжных в высшей степени полезна для правосудия, именно нуждающегося в равномерном обращении внимания как на известный принцип, так и на конкретные особенности отдельных случаев. То же самое должно быть сказано и об участии присяжных в оценке доказательств. Судья более склонен обсуждать доказательства, по общим принципам юридической достоверности. Присяжный оценивает, напротив, по конкретному образу этих доказательств. Для судьи, например, потерпевшее лицо есть, прежде всего, человек, имеющий основания быть пристрастным, основания, действующие даже помимо его воли. Для присяжного это – А, Б, пострадавший человек, которому он уже верит из сочувствия к постигшему его несчастью, горю.

Таковы достоинства1 суда присяжных как в сфере определения силы доказательств, так и в отделе процесса, где деяние подсудимого оценивается с юридической точки зрения. Указанные нами достоинства составляют те преимущества народного суда, которых никто не отрицает. Без утрировки,

торая обыкновенно выставляется как важное достоинство. Мы говорим о праве отвода присяжных, без обозначения причин, простым вычеркиванием из списков. Но это – черта не чисто процессуального свойства. Это – прямое последствие значительного числа судей; это – условие составления суда для данного дела. Если бы судейская коллегия состояла из множества судей, то и там можно было бы применить этот принцип. Наши мотивы к уст. уг. судопр. признают «широкое право отвода судей как обвиняемым, так и обвинителем», условиями, внушающими доверие

кнародному суду. Они говорят: «Право отвода судей есть также необходимое условие доверия к суду. Но это право только тогда доставляет надлежащее ограждение, когда отвод может быть предъявляем без пред-

ставления к тому причин. Не всегда легко доказать причины отвода и не всегда даже легко их объяснить, а между тем, если такие причины существуют, нельзя положиться на беспристрастие судьи». Нет сомнения, что это – великая гарантия. Но она уже имеется, когда присяжные допущены

кобсуждению дела. А мы-то и говорили о их качествах, как оценщиков доказательств и преступности деяния.

77

без натяжек можно сказать, что эти достоинства составляют

преимущества присяжных перед судьями учеными. Но нужно заметить, что достоинства эти тогда только дают свои хорошие плоды, когда они эксплуатируются в хорошо организованном процессе. Говоря вообще, суд присяжных действует там только хорошо, где он представляет не две отдельные коллегии – судей и юристов, действующие особняком, а два элемента одного и того же дружно действующего трибунала. Только

во взаимодействии судей и присяжных находит народная юстиция свою солидную основу. Мы будем иметь случай, на дальнейших страницах наших исследований, показать, какие учреждения в судопроизводстве гарантируют этот принцип. Здесь же заметим только, что большинство недостатков континентального суда присяжных именно заключается в том, что он представляет два, можно сказать, отдельных элемента, между которыми не только нет дружной связи, но прямо господствует нечто вроде вражды, как, например, во Франции. Судья смотрит там на присяжных, как на людей, ограничивающих их права; с другой стороны, присяжные смотрят на свои функции, как на политическое преимущество, между тем как они должны были бы скорее видеть в них пособие для суда, общественную обязанность. Такой розни элементов суда помогают некоторые начала процесса, например правило, по которому председатель не имеет права высказать своего мнения о деле. Это правило действует не совсем благотворно на положение президента. Неимение права прямо изложить свой взгляд на дело заставляет президента делать намеки, прибегать к уловкам, чтобы дать понять присяжным свое воззрение. Это едва ли достойно высокого положения судьи. Присяжные не могут не заметить ухищрений президента, и я не думаю, чтобы это могло укрепить их доверие к нему.

78

ОПЫТ ТЕОРИИ СУДЕБНОГО С Л Е Д С Т В И Я

I1.

L’art de la procédure n’est essentiellement que l’art d’administrer les preuves.

Bentham, Traites des preuves, p. 242. Искусство процессуальное есть в сущности не что иное, как искусство управле-

ния доказательствами.

Между тем как начала уголовного права до сих пор не приведены еще в строго-логическую теорию, которая признана была 6ы в науке окончательной, – принципы уголовного судопроизводствасоставляютсистему,научностьисолидностькоторой едва ли могут быть оспариваемы. Не трудно понять, почему эти две части одной и той же ветви юриспруденции находятся в таком различном положении. Уголовное право до тех пор не будет иметь окончательной теории, пока основной вопрос о цели наказания не будет окончательно решен. Только с разрешением этого вопроса уголовное право превратится в строго научную систему, основанную на одном фундаментальном начале. Со времени Беккарии и до настоящего времени наука делала громадные усилия разрешить вопрос о цели наказания, но усилия эти еще до сих пор недалиудовлетворительныхрезультатов. Между тем, умственная деятельность эта не прошла даром для

тьи нашей,помещеннойвRevue de droit international et de législation comparée. 1871. № 11, p. 241.

79

жизни. Многие варварские традиции изгнаны были из сферы уголовной юстиции; тюремная система улучшена была во многих отношениях; самое судопроизводство гуманизировалось. И несмотря на все это, если бы соединить криминалистов всех стран и потребовать у них ответа на вопрос о цели наказания, то они ни в каком случае не пришли бы

кединодушному решению. Можно даже предсказать, что такой конгресс криминалистов увеличил бы только трудность решения этого вопроса. Старые защитники теории справедливости первые выступили бы на этом конгрессе и, конечно, сказали бы: «Вы хотите знать, что за цель имеет наказание? Посоветуйтесь с вашей совестью: она вам даст ответ; негодование, овладевающее вами ввиду злодеяния, разрешит ваш вопрос. Оно вам скажет, что цель уголовной кары заключается в удовлетворении требований чувства справедливости». Но на этот благородный ответ последует другой скептический ответ, знакомый всякому криминалисту: «Вы апеллируете к чувству; мы предпочитаем иметь дело с разумом. Вы говорите, что сердце требует наказания, во имя нарушенной справедливости? Но к чему вводить сюда прекрасное слово «справедливость»? Ваше чувство возмущено; оно требует наказания для виновного. Не будем играть словами: вы требуете мести. Но достойна ли месть нашей цивилизации, достойна ли она истинной справедливости? Не есть ли она акт слепого инстинкта, жаждущего крови и мук жертвы. Конечно, вы будете защищать свою теорию всевозможными способами. Мы знаем, что вы скажете : «предположим, что это – месть, но это месть, осуществляемая государством, – месть регулированная, стоящая к инстинкту, о котором вы говорите, в таком же точно отношении, в каком, например, находится любовь половая

клюбви брачной». Но скажите, полагаете ли вы, что вопрос действительно разрешается этим ловким сравнением? Полагаете ли вы, что месть, сделавшись регулированной, перестает быть местью? Вы ошибаетесь. Она делается только более

80