Современная природа

Из металлических прутьев и двух балок с пляжа соорудил музыкальную подвеску.

Перед закатом над темным морем выросла радуга, оттеняемая розовато-фиолетовыми дождевыми облаками. Дома выкрасил записную книжку в синий кобальт и смонтировал сценарий.

«On Land» Ино — «моя» музыка: лунный месяц над Сириусом, стремительные облака в сером рассвете.

Убрал доски от задней части дома и целый день собирал ежевику для варенья. В выжженных Лонг Питс заметил несколько бабочек и множество больших стрекоз. Кровавокрасная, словно сырое мясо, ежевика обильно покрывает светло-зеленые кусты. Работа трудная, и меня всего исцарапали ветки.

В Сомерсете мы собирали вдоль живых изгородей ежевику, а в Комбе, выше Холфорда, лекарственные травы.

Бабочки и цветы, темно-красная земля холмов Квантокс, маленькие побеленные дома в лесах. Дни без конца и без цели, прогулки по полям к морю, переходы вброд через затопляемые во время прилива русла. Почему мои фильмы не могут вернуться в тот Эдем?

Возможно, девяностые будут отмечены для меня погружением в то, что некогда называли «андеграундом». В пятницу, когда сюда приедет двадцать один человек, у меня будет вся аппаратура 35 мм без каких-либо преимуществ — и без денег!

Прошлым вечером, в семь часов, когда садилось солнце, приехали Эйден и Маркус с оборудованием для освещения и съемки. Два часа мы фотографировали в саду, который украсили цветами и уставили зеркалами. Это была трудная работа, вынудившая меня раздеться до пояса, и когда погода изменилась, стало очень холодно.

184

Сегодня я едва поднимаю нож, чтобы намазать хлеб маслом. На завтрак выпил литр горячего слабого чая и жалел себя. Почтальон с письмом о выставке Уорхола — лучшее название для лекции: «В будущем все будут говорить об Энди пятнадцать минут».

Не знаю, какое влияние Энди оказал на мое поколение. Более влиятельными были фильмы Энгера. Фильм Энтони Бэлча о Берроузе предшествовал Фабрике. Уорхол явился открытием конца шестидесятых.

Я избегал Фабрики, хотя приветствовал некоторые их идеи. Для молодого художника-гея в Нью-Йорке это было непросто. Мне казалось, Уорхол оказал на мои работы большее влияние, чем это было на самом деле. Мой фильм, где Эндрю целовал своих друзей, являлся пародией. Энгер, Берроуз, Гинсберг и Раушенберг — вот влияния, а Энди — придворный шут.

Впервые я увидел работу Уорхола (маленький шелковый экран с изображением доллара) в 1964 году, в студии Ричарда Смита на Олд-стрит. Марк Ланкастер, руково-

дивший группой поддержки заморских художников вместе с Дэвидом, пригласил меня посмотреть. Новое искусство вдохновляло, но у него была ярко выраженная joie de vivre,

не сочетавшаяся с моим угрюмым настроем.

В свой первый визит на Фабрику я хотел увидеть Николаса Рея, показывавшего свои 16-миллиметровые фильмы.

Я встретил Ричарда Бернстайна, который создавал обложки «Интервью». Позже мой друг Марк Бейлет стал художественным редактором журнала.

Но к тому времени все уже кончилось — единственным моим вкладом было интервью с Эндрю Логаном. Вы не найдете там моих фотографий, я никогда не стоял в очереди за автографом и не разговаривал с ним; весь парад прошел

без меня. Я был слишком тщеславен и неуверен в себе, чтобы позволить мастеру себя сфотографировать.

Мое одиночество скрашивает чайка, сидящая на телеграфном столбе лицом к ветру. Прогулялся вдоль Несса

185

освещенной свечами; над головой — еще больше свечей, и каждая носит чье-то имя; первое сгоревшее имя получает подарок.

Старая кухня совсем не похожа на электрическую современную кухню моей матери. Гигантская газовая плита с темными металлическими углами нагревает чайник. Я помогаю в саду, отрабатывая студию и собираясь получить немного денег на краски.

Гюта — мой единомышленник-садовод. У входной двери она сажала бледно-голубой клематис, но в то долгое лето ее энтузиазм угасал по мере развития рака. Я стриг под ее окном газон и пропалывал клумбы. Она не знала, что сныть перебирается через тропинку к передней двери.

За несколько дней до смерти Гюты моя сестра пришла показать свое свадебное платье.

Затем Гюта умерла. И с ней мой чердак. Она оставила мне прекрасный письменный стол из эбенового дерева с крылатыми латунными грифонами. Но он слишком тяжелый, и мои родители не сумели перенести его через садовую стену. Стол продали беспринципному антиквару. Я попытался его вернуть, но безрезультатно — выставив стол в витрине на Бондстрит, продавец правильно его оценил и прикрепил ярлык: «Французская директория».

Сад разрушен, бульдозеры снесли липы, росшие вдоль подъездной дорожки, чтобы сделать тупик из десятка домиков. От старого дома не осталось ни единого кирпича. Гюту, которая фехтовала за Великобританию до начала войны, а во время блицкрига помогала добровольческим медотря-

дам добираться до больницы Маунт-Вернон и разыгрывала фехтовальные турниры с вязальными спицами, здесь больше не помнят. Загоревшая на солнце, она была самым элегантным садовником, тонким и гибким. Гюта, прямая в свете свечей, поющая датские рождественские песни, украшенная огненными бриллиантами, доставшимися ей от прапрапрапрабабушки, фаворитки датского короля.

188

—Так нормально, Дерек?

—Да!

—А это правильно, Дел?

—Да!

Сегодня я чувствую себя стариком — на этих съемках все очень молоды. Мои волосы седые.

Я не снимаю, не смотрю ни в какую в камеру. Слишком дрожит рука.

Готов скорый обед.

Затем: лучшие ракурсы Мадонны, три волхва превращаются в фотографов-террористов.

Вот так, Мария, улыбнись нам! — Сюда, Мария, сюда. — Отлично.

Ричард говорит снимать против яркого света. Тильда в зеленом сари сияет, удерживая падающую корону Ван Эйка.

Иоланда в солнечных очках. Я беру их и надеваю на Тильду; все смеются. Оскар плачет. Фотографы толкаются: «Вот так, Мария», «Хорошая девочка». Джеймс идет по дороге

сосликом.

Хаос съемок на Super 8 — отлично поставленный танец, все

маневрируют, бегают туда-сюда. Я веду ослика по съемочной площадке. Это фарс? Бунюэль бы посмеялся. Мадонна дуется и выглядит недовольной, ребенок плачет, ее начинают преследовать фотографы. Вдалеке, почти у горизонта, на гальке начинается борьба.

Приезжает полицейский на мотоцикле и удивляется: никто не делится с ним сплетнями.

В пять мы объявляем окончание съемок. Снято? Кто знает. Теперь, по завершении серьезной части, Тельма и Джон

делают грим, я надеваю терновый венец и ложусь в капусту, где Ричард выливает на меня ведро холодной воды.

Путешествие по коричнево-желтым болотам: горит последнее пшеничное поле, кроваво-красные кусты боярышника усыпаны ягодами, повсюду чернота выжженных полей, на темно-серых небесах тяжелые неподвижные облака.

190

В канавах темно-зеленые камыши. Эпплдор — оазис среди полей, чья церковь окружена деревьями.

Влавке старьевщика покупаю пастуший посох и договариваюсь с кузнецом о флюгере для Хижины.

Всемь прибывает разведка для съемки 12-го числа. Несколько недель назад под мою дверь просунули записку со словами: «Ищем место для съемок», а теперь ко мне приехал Габриэль, который ставил свет и снимал «Караваджо»,

иЛюси, работавшая художником в «Военном реквиеме». Они бродят вокруг в поисках подходящей натуры. Тем временем появляется Аласдер на мотоцикле.

Позже мы отлично поужинали в Windshift и отпраздновали день рождения Дерека Болла, а потом прошлись вдоль берега под громоздящимися тучами.

Встал рано, день солнечный и ясный. Покрыл позолотой старые армейские каски, приделал к посоху новую ручку, починил рукоятку своего садового ножа и достал с чердака последнюю накидку, оставшуюся после «Себастьяна».

Поднял Питера, и мы прошлись к берегу, где продолжался отлив: пустынные пространства, один только Лен чинил свои сети; море — линия серебра; на горизонте — высокий корабль с полосатыми парусами.

Питер такой стеснительный, что я едва осмеливаюсь просить его просто походить по болотистым низинам или указать на горизонт. Он страшно боится камеры.

Его стеснительность — настоящий подарок. Он выглядит так, словно к нему подошел незнакомец и сказал — оставь все, и это именно то, что я просил его сделать по телефону.

К моему удивлению, он перезвонил и после некоторых колебаний приехал сюда.

Поснимав в песках, мы прошлись до Лонг Питс, где я набросил на его плечи накидку, вручил нож и посох и попросил срезать красные ягоды с куста шиповника. Он спрятался от камеры под капюшоном. Я снял это,

191

а позже — как он спит на солнце. Чувствовал за своим плечом улыбку Пьера Паоло. Тайная операторская работа.

Что я люблю больше, Розмарин или нежный гелофит?

Ромашку, огуречник или шалфей? Нет! Конечно же, Не это радует меня.

«Я выбираю цветок, свежайший ликом». Каково же его имя?

Наверное, роза? Она смягчает сердце. Так же, как и он, Свободный в душе,

Который так мне нравится.

Это любовная киноистория, которой я коснулся в «Разговорах с ангелами». Я вижу ее в фильмах Пазолини —

нечто уязвимое, древняя улыбка. Я вижу ее в наших фильмах. Больше нигде. И только это я хочу снимать.

В полдень солнце зашло, и мы вернулись домой. Вторую половину дня парни запускали змея над рыбацкими лодками. В пять они выпили чаю и уехали в Лондон.

Рано захотел спать. Закончились три изматывающих дня. Но есть ощущение, что дела движутся.

Спал хорошо, проснулся с ясной головой, никакого ночного пота.

Тишина почти невыносима. Солнце встало в яростном алом свете с ореолом из черных облаков, которые позже исчезли в синем небе. Продолжил безнадежную работу по поливу и высадке отростков. Мысли путаются, но ясно одно: фильм должен показать странную иллюзию избитого повествовательного кино.

192