Современная природа

Холодный восточный ветер, дувший весь апрель, прошлым вечером вернулся вновь. Он приносит с собой депрессию и вялость. Соленые брызги прилива жгут глаза, голоса в трубке почти неразличимы из-за шума на линии, словно жаровни в далеком аду.

В двенадцать лет меня послали в Кэнфорд, очередную школу-интернат, где не было садов, зато имелся великолепный парк, высаженный в начале девятнадцатого века фабрикантами железных изделий. В 1950-м он находился в самом расцвете.

Школа стояла в центре парка и идиллических угодий, удачно спланированных так, чтобы скрывать истоки богатства, элегантностью укрывать темные сатанинские печи Южного Уэльса.

Эта «элегантность» позволила Шарлотте Гест бродить по магическому прошлому уэльских саг и развлекать людей вроде Остина Лэйарда, приехавшего с раскопок в ассирийской Ниневии, после чего на закате дня возвращаться домой, в огромные залы, крытые аркады и башни в «готическом дворце», созданном Бэрри на берегах реки Стаур, что окружала старый особняк, переданный Генрихом VII своей матери Маргарет Бофорт.

Бофорты, Маунтджои, Монтегю, Фитцрои — все ныне прославлены, изображены на геральдических витражах и мозаиках огромного сооружения, увенчанного массивной башней, воздвигнутой в честь царственной Виктории: безумная смесь амбиций и глупости с нарядными церемониальными лестницами, курительными комнатами, бильярдными, отделанными и расписанными в ассирийском, романском, готическом

имодернистском стиле.

Сердце здания крылось глубоко в кухне: ряды колокольчи-

ков с номерками и подписями.

К сожалению, дуб и вся система сохранились. Мальчишек, однако, больше никто не видел.

«Система» внешнего спокойствия и кажущейся внутренней прямоты скрывала кипящий котел страха и обиды. Ее оружие, колокола, управлявшиеся электричеством, призывали нас к молитве, эффективно наполняя резким звоном лабиринты коридоров и чердаков.

Laus Domine.

Колокола созывали на уроки.

Колокола предвещали проверки вычищенных ботинок, складок на брюках, чистых воротничков, причесанных волос.

Наказания и порки.

За все, что мы получаем, да сделает нас Господь благодарными.

Колокола на физкультуру, на маршировки кадетского корпуса, дни в полях и бег по пересеченной местности, регби. Были колокола, воспитывающие характер, колокола, разрешающие продленный уикенд, колокола для дедовщины.

Но главным был церковный колокол.

Может ли человек в здравом уме назвать это «нормальным воспитанием»?

Кажется, все так считают. И мои родители за это платили. Причем платили столько, что отец на мой двадцать первый день рождения с гордостью подарил мне все оплаченные за учебу счета.

Извращенный Рай был нужен, чтобы подготовить нас к взрослой жизни, смутно воспринимаемой как то, что начи-

нается вскоре после восемнадцати лет. Тем временем мы занимались своими делами, отгородившись от давления и искушения страны быдла, полной отчаявшихся Ев, жажду-

щих откусить нашу яблочную девственность под пение толстогубого Элвиса.

Чтобы отвлечь нас от искушений плоти, использовалось мутное крепкое «христианство» — «здоровое тело, здоровый дух».

Мастурбация, однако, разочаровывала. Игра в свои ворота.

Быдлом, злополучными жертвами собственной неадек- 85 ватности и неудачи, следовало управлять доброжелательно.

В то же время их жуткого языка и манер следовало избегать как чумы. С Божьей помощью Империя продолжала самоотверженно управляться, и мы несли цивилизацию странным расам со странной физиогномикой и обычаями. В университете директор объяснял нам, что хороший иранский шах был поставлен для того, чтобы нести демократические убеждения своему неграмотному народу, которому он вскоре был представлен как первый канцлер. Небольшое жертвоприношение, и жуткий черномазый Гамаль Абдель-Насер утонул бы в Ниле, и P&O вновь смогли бы беспрепятственно пускать свои суда по Горьким озерам.

Нас, конечно, тоже могли принести в жертву, как младшего лейтенанта беспредельно возвышенного духа, которого мау-мау распяли на склонах Килиманджаро. Тогда мы стали бы блестящими объектами для служб, полуденных молитв

ишкольных праздников.

Набираясь ума в этой пыточной системе, мальчики пытали

друг друга, налагая бессмысленные правила и коды поведения, подчиняясь воображаемой иерархии, где превозносились случайности происхождения и природные дефекты.

За этим, а также вокруг, впереди и до самого горизонта была боль. Прошел ли я полный круг?

Со времени моего пребывания в школе сады вокруг нее постепенно заросли, многие деревья были опрокинуты бурями, великолепные магнолии вдоль дороги вырубили ради постройки зданий, избавились от умирающих буков, выкорчевали великолепные вечнозеленые растения вокруг саксонской церкви. Падубы и дубы исчезли. Даже древний каштан, бывший старым еще когда поместьем владел Джон Гонт, в конце концов сгнил, и алые конские каштаны, чьи плоды устилали газон, срубили без всякой жалости, оставив лишь пеньки.

Все это произошло без тех, кто трудился в их тени, и если они сожалели об утрате, то сочли ее необходимой ценой за прогресс, поскольку для школы построили несколько плохо сочетающихся между собой зданий.

Во второй половине дня пошел дождь. Все превратилось в печальную, вялую серость. Вчера море было синим,

а сегодня лодки одиноко покачиваются среди серого уныния. 86

Дангенесс опустел. На веревках не висит белье, никто не копается в саду. Я ждал, надеясь на неожиданных гостей, как в прошлые выходные, но даже телефон не звонил.

Два дня просидел дома из-за дикого холода; отупляющая головная боль.

Вечером еще тревожнее, чем обычно. Не в силах сосредоточиться, убираюсь в студии, перевешиваю картины, золочу фон и беспрестанно хожу туда-сюда между незавершенными работами. Включаю телевизор, потом выключаю. Жду телефонного звонка. Откладываю собственные.

Я никого не видел уже пять дней, и мне неуютно в компании себя самого; от звука останавливающейся на улице машины замирает сердце.

Головная боль может быть посланцем вируса, хотя в остальном я чувствую себя прекрасно. Возможно, беспокойство и амнезия — первый признак безумия.

В телепередаче о Витгенштейне не сказали вообще ничего. Оказывается, он всю жизнь «разоблачал традиции», которые мы так и не обнаружили. Он был невротиком-отшельником, живущим в хижине. Собрат по несчастью?

Всегда становясь, но так никогда и не став. Жизнь замерла, только идеи проносятся мимо. Я гоняюсь за ними: эй, стой! Стой! Но они убегают, оставляя меня в серой английской весне.

Встаю в семь утра, засыпаю в десять вечера. Время между наполнено нерешительностью. Надо покрасить стены, вымыть пол, постирать, приготовить. Ненавижу готовить для себя, лучше вообще не есть. Вновь накатывается головная боль, как раз когда я грежу.

Из Нью-Йорка звонит Донни. Все ждут, когда умрет Говард, надеясь, что это случится скоро. Невозможно представить, что он исчезнет во тьме.

Всего год назад он смеялся, сидя вот на этой скамейке, когда мы фотографировались. Целый год он заключен

87 в своей нью-йоркской квартире, просматривая видео,

в котором Мэтт Диллон участвует в съемках любовной сцены для его фильма. Это было сплошное веселье, происходящее в просторной мастерской Боба Уилсона у реки, где они падали друг на друга и Мэтт случайно прожег сигаретой дыру в своей белой майке.

Снаружи желтофиоль сражается с холодным ветром. Еще один круг камней обретает форму. После того как

я таскал их от берега, страшно болит спина; возможно, поэтому болит и голова.

Погруженный в себя, я беспокоюсь, что забуду что-то важ-

Все еще очень холодно, небеса затянуты облаками. Вскопал и построил новые круглые клумбы сбоку от дома,

а вечером собирал серую гальку, чтобы заполнить центральную клумбу.

Несмотря на холодную погоду, сад цветет. Катран, посаженный в прошлом году, весь покрыт бутонами; цветет красивый бородатый ирис, бледно-желтый с коричневым. Бузина, искореженная восточным ветром, начинает возвращаться к жизни, прорастают новые побеги. Лаванда тоже чувствует себя неплохо. Укроп, василек, мята — все они проросли, а этим вечером я высадил семена фенхеля и шандры.

Один из фенхелей, посаженных мной прошлой осенью, выжил и чувствует себя отлично. Повсюду прорастают ноготки — один уже почти расцвел. Мышиный гиацинт и настурция размножаются самосевом.

Однако главный приз принадлежит огуречнику: растение, выжившее зимой, цветет до сих пор, и на поверхность постоянно вылезают новые ростки.

Забыв старые привычки, Аполлон радостно носил силки или руководил сворой гончих, сопровождая Гиацинта по крутым горным хребтам и постоянным своим присутствием добавляя топлива в огонь своей любви. Однажды, когда солнце было на полпути между

ночью, что закончилась, и ночью, что еще не началась, бог и юноша сняли одежды, до блеска натерли тела оливковым маслом и начали соревноваться друг с другом, бросая широкий диск.

В 1950-х в школе Дорсета мы не изучали любовный миф об этих героях — Овидий в школьную программу не входил. Вместо этого мы маршировали под звуки бесконечных галльских войн Цезаря. Учитель латыни мистер Гей (тогда это слово еще не получило второго смысла и означало беспечность и веселье) посвящал время форсированным переходам в восемьдесят миль и установке лагеря. «Джармен, ты меня

91 слушаешь?»