Современная природа

В телефоне трещит еще громче, так что я едва слышу собеседника.

Здесь я всегда становлюсь жертвой подобных симптомов отступления, особенно когда телефон молчит.

Позвонил Мэтью: оказывается, некий совет, названия которого я не расслышал, запретил всем школьникам округа посещать постановку «Смерти в Венеции» Бриттена в Глиндебурне. Если кто-то «по ту сторону» все еще верит,

что мы живем не в стране идиотов... Мэтью сказал, что перезвонит и расскажет детали.

Укрылся в кабинете и завершил позолоченный холст в стиле археологических окаменелостей: гвоздь для гроба, клок волос, сломанная расческа, которую я нашел вчера неподалеку от дома, алмаз, золотое кольцо, капля крови, счастливый камень на леске, бледно-розовый презерватив.

Ник, Роберт, Терри, Говард, Дэвид.

В отлив прогулялся под дождем вдоль берега; капли воды собирались на бровях и слепили глаза. На песке разбросаны фиолетовые медузы размером с тарелку.

Дома звонит телефон, но разговоры все еще глушит невыносимое шипение. Сквозь этот шум я слышу Патрика, кричащего в трубку из Гонконга, что в конце шоу Pet Shop Boys зрители апплодировали стоя.

Нервный, словно личинка комара, плавающая в застойной воде моих снов, все утро я писал сценарий для «Blueprint Bliss». Встало солнце. В полдень приехал Дэвид, и мы отправились в Нью-Ромни, где купили еды, новозеландский лен

икрепкий остролист.

Вечером перестраивали передний сад. Дэвид сказал, что

Позвонила кузина Бев с Ибицы; я не видел ее много лет с тех пор, как она была директором школы для девочек

вЛидсе. В пятидесятых она отвела меня на спектакль «Путь мира», мою первую «взрослую» пьесу, а затем мы отправились по Чаринг-Кросс-роуд в букинистический магазин, где купили «Монастырь и сердце» и «20 тысяч лье под водой»

вклассическом издании на библьдруке, в красной обложке из искусственной кожи.

Сейчас все эти магазины похоронены под уродливым кирпичным зиккуратом.

Новости из Гонконга: цензор ополчился на поцелуй двух парней в «It’s a Sin» и большой член, показанный эксгибиционистом.

Прошедшей ночью яростная буря принесла с собой три дня духоты. В открытые окна и двери квартиры залетает уставший ветер и уличный шум.

Тихий одинокий день, утонувший в тумане, сквозь который едва мерцает солнце.

Питер с друзьями из Королевского колледжа повесили мою картину в башне мартелло, что в Димчерче, — прохладная круглая комната без окон, черная после яркого солнца.

Димчерч — маленький необычный прибрежный городок. Выстроенный на древней римской плотине, он представляет собой скопище старых коттеджей, глубоко погруженных в песчаную почву; легкомысленные аттракционы, магазины

с открытками, розовые скалы и ракушки. Здесь торгуют старомодными напитками — одуванчик с лопухом, крем-сода, сладкой ватой и зловещими печеньями шокирующих зеленых и розовых расцветок. Все это охраняется башнями мартелло, 146

выстроенными в начале девятнадцатого века для защиты от Наполеона.

Некогда эта маленькая деревня правила болотами. Здесь члены муниципалитета создавали дем, воздвигали виселицы

ивыполняли королевские приказы по завоеванию морей, выстраивая оборону до самых врат Эплдора.

Если встать у башни в центре, можно увидеть оба конца главной улицы. Атмосфера до странного старомодная — отдыхающие, бросающие вызов резкому морскому ветру.

Вечером с Дереком Боллом в его старом «Ситроене» мы проехали вдоль холмов у границы болот от Порт-Лимпн

до Хэмстрит. Повсюду начинается жатва; золотистые поля

итемно-зеленые деревья, туман настолько плотный, что

всумерках закручивается языками вокруг автомобиля. По пути в Брензет полицейские фургоны и сигнальный

свет развернули нас на проселочную дорогу к Снаргейт, где сотни байкеров устроили палаточный городок вокруг огромного знака «Стена смерти». Мы крались по дороге со скоростью пешехода, окруженные раздутыми пивными животами, черными кожаными куртками и синими татуировками.

Втемноте это место казалось лагерем на краю иного мира,

окотором мог бы мечтать Уиндем Льюис для своего «Дня избиения младенцев». Не хватало только дьявола на заднем сиденье, провозвестника гибели мутировавшего человечества; их было тринадцать тысяч, сказали нам, хотя кто-то утверждал, что все сорок. Бесчисленные мотоциклы и разноцветные палатки, волна за волной, арки вокруг подмостков (эстрада для музыкальных групп). Вой мотоциклов, в каждом пабе не протолкнуться; последняя летняя толпа.

Посадил за домом два тамариска и треугольник из трех остролистов. Поснимал сад — фиолетовые и желтые цвета лаванды и бессмертника выглядят великолепно.

Пасмурный день; тишину нарушает лишь жужжание мух. Полное безветрие. В тумане виден парусник с небесно-

147 синими парусами, неподвижный, как мертвец.

Пик лета. Сонные пчелы опускаются друг на друга в алых маках, сбрасывающих к полудню свои лепестки. Крупноглазки лениво порхают над светло-розовой ежевикой, споря за нектар с быстрой и яркой многоцветницей. Пчелы жадно карабкаются по поникшему шалфею. Клумбы сиреневого кипрея и темно-желтого крестовника покрыты оранжевыми и черными гусеницами.

Синие клопы-охотники мечутся туда-сюда, в воздухе зависает большая коричневая стрекоза. Я подбираю мертвые маковые головки и разбрасываю семена.

Идя домой, натыкаюсь на дикую смоковницу, больше похожую на куст, чем на дерево. Беру отросток с нее, а также два побега с крушинной облепихи. Одинокий плод дикой груши уже размером с куриное яйцо.

В три часа поливаю розы и засыпаю на жаре, ожидая, что меня разбудит телефонный звонок.

Сад заполонили громко стрекочущие, скачущие повсюду кузнечики. Ручной ворон Сильвии летает над крышей дома. Она рассказывает, что несколько лет назад ворона заметили наблюдатели за птицами и ночью отправились за ним. Он сидел на насесте, не шевелясь, но когда на рассвете они подобрались слишком близко, вежливо и громко сказал: «Доброе утро».

В пять часов сел на медленно идущий из-за забастовки поезд в Лондон. Телефон звонит без конца: этим утром умер лорд Оливье. Поскольку «Военный реквием» был его последним фильмом, от меня ждали комментариев. «Вы слышали ужасную новость?» — первые слова каждого разговора.

Смерть должна быть ужасной, чтобы привлечь внимание. Он умер спокойно, во сне.

довольно тихого человека, полного воспоминаний, едва сознающего, что происходит вокруг. По словам Тильды, ей было не по себе, когда она возила его в коляске, но, когда он читал «Странную встречу», его голос звучал абсолютно ясно.

Утром читал «Евангелие от Матфея» и «Книгу премудростей Соломона»:

И имя наше забудется со временем, и никто не вспомнит о делах наших; и жизнь наша пройдет, как след облака, и рассеется, как туман, разогнанный лучами солнца и отягченный теплотою его. Ибо жизнь наша — прохождение тени, и нет нам возврата от смерти: ибо положена печать, и никто не возвращается.

Странное совпадение. ХБ и Джерард поместили объявление в Square Peg:

«Близнецы, 24 года: Дэйв, строитель, электрик, водопроводчик; Кевин, художник, дизайнер. Делаем все».

Они получили ответ: «Что вы имеете в виду под словами „делаем все“?» Сегодня вечером ХБ нашел письмо, полученное мной утром от того же молодого человека. Это доказывает, сказал я, как тесен мир, или же то, что он очень активно пишет письма.

Что можно ответить на глубокое личное послание творческой натуры? Обычно я отвечаю серьезно, но этим утром начал так: «У вас вошло в привычку писать странным людям?»

Вторую половину дня работал с Pets, организуя или, скорее, открывая для себя то, что съемка концерта — страшное дело. Итогом потраченного времени и денег стали пять фиксированных камер на Уэмбли — подвижность не позволяют финансы.

Утром прибыл чек за шоу; вздох облегчения, поскольку я не получал денег за съемки со времен «Прощания с Англией». В прошлом году великий «Военный реквием» принес мне лишь десять фунтов за сценарий — никаких гонораров

149 и даже оплаты издержек. Мне пришлось лично оплачивать

завываний комментатор сообщил, что это был официальный саундтрек.

Вряд ли я единственный, кому пришло в голову, что ветер наслали боги. Бесконечную телепередачу представил виновник этой скуки мистер Гауд, редактировавший ее в какой-то далекой видеостудии для меня и пятисот миллионов других зрителей.

Событие столь же грандиозное, как и Live Aid, сказал комментатор. Я решил, что неслучайно имя мистера Гауда напоминает самый безвкусный голландский сыр. Тоска доводилась до абсурда постоянными ссылками на его «авангардный» статус.

Фенхель вдоль дорог от Лидда покрыт желтыми цветами, а из семян, которые я посеял несколько недель назад, выросли здоровые растения почти фут высотой. В лесах

цветут ворсянки. Прогуливаясь, я впервые за это лето видел бабочку павлиний глаз, лакомившуюся среди крапивы.

Великолепный летний день с прохладным ветерком. Ночью раскрылся левкой и наполнил воздух тонким ароматом.

Встал до рассвета; первые лучи солнца спокойны и таинственны. С моря пришел туман, и до восьми гудел туманный горн. Постепенно туман растворился в ярком солнечном свете. Сад наполнен бабочками: крупноглазки, капустницы, павлиний глаз.

Расписал и покрыл смолой Библию, открытую на «Левите» с закладкой из колючей проволоки.

Даже в этот краткий визит Глазго удивил меня своей элегантной архитектурой, гораздо более утонченной, чем классицизм восемнадцатого века Бата, великолепной грече-

151 ской детализацией на террасах. Несмотря на послевоенное

развитие, центр города остался нетронутым: чистый и отреставрированный, разрушенные пространства обсажены деревьями. Доки исчезли, в деловой части высятся дома, чудом избежавшие сноса при строительстве в шестидесятых кольцевой дороги. Школа искусств, лучшее светское здание Британских островов, выглядит как крепость на холме. Центр «Третий глаз» — жемчужина Грека Томпсона.

Кажется, Глазго пережил трудные времена с терпением и выдумкой. Черный от смога город моих воспоминаний исчез. Конечно, я не упоминаю бетонные дома окраин, но центральный Глазго сверкает и купается в солнечном

свете под крышей белых облаков — кристальный свет, очарование Севера.

Глазго неотразим — город, который я могу назвать домом.

По холмам движутся длинные темно-синие тени деревьев. Огромная желтая луна освещала окрестности, когда поздним знойным вечером мы вылетали из Глазго в сгущающихся красно-розовых и фиолетовых сумерках.

День мы провели, прогуливаясь по городу: улыбки, автографы, долгое интервью в парке с Ричардом Джобсоном.

У Ричарда лицо отшельника, медийного затворника. Он быстро миновал этап бурной юности между пятнадцатью и двадцатью годами, а сейчас, в двадцать восемь, прожил девять жизней. Только что он вернулся из монастырского сада, где всю неделю собирал растения, хотя с такой же

вероятностью вы могли бы найти его ночью на Венецианском пляже. За разговорами камера быстро исчезает.

19-е, среда. июль, 1989