Современная природа
.pdfжелания, дозволенного лишь после священного брака: фелляция, куннилингус, прерванное соитие, пенис, анус.
Доктор Мэттьюз рылся в старом гладстонском чемоданчике, вытаскивая оттуда древние слайды, словно из ящика с сюрпризом на спортивных состязаниях. Седые волосы
вбеспорядке, глаза блестят, старый просветитель европейских монархов взирает на краснеющую аудиторию, которая смущенно поеживалась, когда их глубочайшие секреты раскрывались прилюдно — огромные изображения гениталий, шестиметровые члены, яйца, огромные сперматозоиды, блуждающие по слайду вместо фаллопиевых труб.
Схемы, таблицы. Наши тайны выставлялись напоказ, как
вначальной школе, когда доктор хватал вас за яйца, крутил их, отпускал резинку трусов, и та больно шлепала по животу. «Из чего, — вопрошал доктор Мэттьюз, — сделаны мальчики? Из улиток, слизняков и щенячьих хвостов».
После окончания лекции добрый доктор приглашал к себе на прием любого мальчика, которому казалось, что у него есть «проблема», но я не ходил никогда, зная, что моя «проблема» столь всеобъемлющая, что он бы ее не решил, даже если бы я хотел этого.
В десять утра по саду протрусил большой лис, исчезнув в ракитнике. Я встречал его несколько раз вечером, в свете автомобильных фар, но днем увидел только сейчас.
Дангенесс объявлен заповедником, хотя урбанизация, которой Совет хочет избежать, уже начинает проявляться. Заборы. «British Telecom» заменил старую красную телефонную будку на безликую стеклянную, а рыбаки, которые здесь не живут, продолжают мусорить на пляже и класть неопрятные дороги из щебенки.
Предписание Совета запрещает это, как и строения выше одного этажа, так что привет, моя Башня ветров.
25-е, |
вторник. |
апрель |
1989 |
Убийственный северный ветер никак не подпускает весну. 93 Тепло одевшись, я прогулялся вдоль берега за Нессом. Леса,
где растут колокольчики, все в цветах, болота украшают ковры ярко-желтого рапса.
Здесь каждый цветок следует собственному ритму. Фиолетовые ирисы, жестоко потрепанные восточным ветром, еще не цветут, словно уйдя в себя и считая дни, оставшиеся до лета.
Старые дома хранят свои тайны за тюлем или под ломким от старости коричневым линолеумом. Я нашел это письмо, тщательно упакованное вместе с презервативом. На конверте без адреса был овал с головой короля размером с четвертак. В моих руках бумага едва не рассыпалась в пыль.
6.11.52 Дорогая мисс Дэвис,
Благодарю за ваше доброе письмо, надеюсь, вы поправились.
Я в порядке. Что за странный мир! Вы казались мне совсем девочкой, когда оставили свою мать, и вот вы выходите замуж и исчезаете. Мне вас жаль, вы такая милая. Простите, но жена нашла ваше второе письмо, где вы просите меня поговорить по телефону. С тех пор она жизни мне не дает. Она так ревнует, что постоянно меня третирует. Видите ли, мне шестьдесят семь лет, но чувствую я себя на восемнадцать. Она на два года меня младше и не спит со мной уже пару лет. Я не отваживаюсь зайти в спальню в собственном доме. У меня не было связей много лет, но я полон желания. Если бы я провел ночь с вами, то чувствовал бы себя на седьмом небе от счастья. Не знаю, когда теперь буду в Лондоне, но надеюсь однажды
вас увидеть. Мы — крепкая семья, и ради спокойствия я позволяю ей гнуть свое. Пожалуйста, ответьте...
В тот момент, когда это последнее грустное любовное письмо было спрятано под линолеумом, моя мать собиралась в усадьбу Карри Малет, готовясь к переезду в Пакистан. Зима продолжалась, и она жила одна в обнесенной рвом крепости Ги де Мале, верного лейтенанта Вильгельма Завоевателя. Она слышала, как по плитам бродят призраки, забираясь по спиральным лестницам, что вели из огромного зала с островерхой крышей.
94
13 Перевод М. Вирозуба.
Призраки открывали и закрывали тяжелые дубовые двери, поднимали железные защелки. Предыдущая жительница дома видела материализовавшегося призрака, когда причесывалась перед зеркалом: на миг в нем появилась терзающаяся девушка, обреченная после смерти ждать своего возлюбленного, которого судья Джеффрис повесил в Тонтоне на «кровавом суде».
А человек... Куда он и откуда Идет всю жизнь? И до последних дней Ненадобней скудельного сосуда, Своих не находя корней; Приют он ищет в уголках земли Как будто чуда, Но путь всегда теряется вдали.
Чужие двери видит в каждом доме Скиталец вечный. Камню под окном Нашел Строитель место в окоёме, А человечек челноком Туда-сюда елозит. Кто ему Даст отдых, кроме
Первопричиной бывшего всему?13
С призраками за компанию моя мать закончила опись, неотъемлемую часть жизни ВВС — подсчет ножей и вилок. Тем временем отец гостил на другом призрачном банкете, посещая испытания водородной бомбы в Неваде, где его развлекали в рамках боевых задач для Королевских ВВС Пакистана. А я считал дни в школе и ел тошнотворную пищу, «ногти миссис Монгер». Мы должны были встретиться после Нового года и отправиться на корабле за тридевять земель.
Живя вместе с матерью в бесцветных комнатах нашего временного дома в пригороде Карачи, я чувствовал ее одиночество. Она никого не знала, а отец задерживался на полигоне в Неваде. В этом странном доме она вынуждена была иметь
95
дело с многочисленными слугами и их семьями, и этот образ жизни (хотя она родилась в Калькутте на другом конце субконтинента) радикально отличался от уединения в каменном доме Сомерсета.
Потерянный, скучающий и запутавшийся, я бродил по садовой крепости с ее потрясающими бугенвиллеями, заселенными поющими гекконами. Снаружи расстилалась пустошь с кирпичными водостоками и колючим кустарником, где жили голодные дикие собаки.
Однажды вечером из пустыни прилетела стая саранчи, настоящая туча; волна за волной она опускалась на наш зеленый оазис. Я наблюдал за тем, как они прыгают с растений и шуршат в листве деревьев. Заметив мой дискомфорт, садовник взял несколько насекомых, сжал в пальцах и принялся есть, будто это чипсы. Я отвернулся и сел на ворота, глядя на караваны, проходящие по пыльной дороге и исчезающие вдали.
Совет округа Шепвей все еще «стремится не допустить |
|
застройки Дангенесса». Постановление запрещает ограды |
|
из некрасивых материалов, существенно изменяющие размер |
|
дома, и, разумеется, запрещает возводить любые конструк- |
|
ции выше одного этажа. |
|
Постановление довольно глупое, поскольку здесь, |
|
на юго-востоке, нет групп домов, которые могли бы неза- |
|
планированно разрастаться. Есть старые железнодорожные |
|
пассажирские вагоны, башни, дома из шлакобетона, городок |
|
из самодельных сараев: дерево, кирпичи, металл, асбест, |
|
изобилие стройматериалов. |
|
Постановление, как и любое бюрократическое вмешатель- |
|
ство, все упрощает, запутывает и мало связано с характером |
|
области. |
|
Создается впечатление, что мы, жители, легко можем |
|
быть наказаны, а большим компаниям дозволено делать |
|
что угодно — строить атомные электростанции, ломать |
|
старые телефонные будки. Когда, после блуждания |
|
в лабиринтах телефонной компании, я узнал, что замена |
|
будки — это ответственность Совета, то отправил письмо |
|
в Шепвей. |
96 |
Отнюдь не хорошие манеры Дангенесса делают его таким замечательным, а бессистемный рост и проржавевшее прошлое. Старые армейские здания, трубопроводы PLUTO, даже большая атомная станция придают обаяние этому пейзажу. На самом деле постановление Совета должно гласить:
Стройте что хотите, но ничего не разрушайте. Пусть разрушается само, в свое время, или, как пассажирские вагоны, находит новое применение.
Так мы сохранили бы старые красные телефонные будки Гилберта Скотта и получили новые — лучшее из обоих миров. Для Дангенесса крайне важен пейзаж с его прошлыми достижениями: два маяка, две морские спасательные станции, даже две атомные электростанции. И они, как нам сказали, тоже не будут снесены.
26-е, |
среда. |
апрель |
1989 |
Боярышник и береза покрыты ярко-зеленой листвой, груша в цвету, распускаются почки тополей. Примула и фиалки исчезли под разрастающейся крапивой до следующего года. Когда я возвращаюсь, в пылающем утеснике жалуется — тич! тич! — чванливая каменка.
Весна танцует на мягких белых облаках.
Министры прибыли на семинар по глобальному потеплению.
Позади атомной станции угрожающий закат: желтые и чер- нильно-черные цвета с ярко-алой полосой. По мере того как подбираются тени, пейзаж сереет, небо высасывает из него все цвета. Поднимается ледяной ветер: прогноз погоды обещает дождь до конца ночи.
Они считают, что новые атомные электростанции решат проблему.
Наш маленький лес дрожит и трепещет. Что кроется 97 под этими гневными небесами? Дерево растет, дорога
расширяется, вспахиваются луга, новые карьеры, новые дома.
27-е, |
четверг. |
апрель |
1989 |
Семья моего отца покинула Кум Фарм в девятнадцатом веке, переехав в Новую Зеландию заниматься сельским хозяйством на Кентерберийской равнине. Мое полное имя — Майкл Дерек Элворти — сохраняет далекую связь с одноименной деревней
в Сомерсете.
Время обнажает истину.
Отец рассказывал, что Джармены связали свои имена с Элворти в начале восемнадцатого века, когда поженили последних отпрысков своих родов. Приехав сюда в 1928
году, он все еще имел родственников в Эксетере. Джармен — довольно распространенная фамилия на юго-западе Англии. Сильвестр Годар, бенедиктинец, говорил мне, что это кельтское имя — святой Жермен был дальним родственником бретонцев.
Когда мои родители в 1953 году уехали в Пакистан, я остался на каникулы в Килве под тенью Денсборо вместе с тетей Изобель в ее доме Грейт Битс, бывшем старом фермерском здании, глубоко осевшем в богатую красную глину Сомерсета.
Изобель была замечательным садоводом и обладала добрейшей улыбкой. Граммофон играл «Оклахому», синие платья украшали узоры в горошек, кусты адиантума поливали
холодным чаем; в доме была кошка и щенок боксера, на столе лежали каталоги луковиц, ароматно пахло тополями, а за окном был огород. Старшая сестра Хелен водила ревущий черный «Даймлер» по проселочным дорогам Квантока, подрезая изгороди.
Прошло почти двести лет с тех пор, как Дороти Вордсворт |
|
вела в Олфоксдене свой дневник. В 1950-х там мало что изме- |
|
нилось. Я тоже собирал коренья в Денсборо, куда она часто |
|
приходила вместе с Кольриджем. И мы тоже |
98 |
долгое время сидели на пустоши, ее поверхность беспокойная и переливающаяся от движения увядших трав и нитей паутины.
По нашем возвращении туман еще висел над морем, но противоположный берег был чист, и в глубокой долине виднелись каменные утесы. Стоя на темном холме, мы видели расстилающиеся перед нами мили травы, свет и блеск и летающих насекомых.
Я брал большую чертежную доску, бумагу, уголь и шел по тропинкам, останавливаясь, чтобы сделать набросок под звенящими телефонными проводами; потом спускался к пляжу, проходя мимо разрушенной, заросшей плющом
часовни с огромными опрокинутыми тополями у края потока. На пляже из серого сланца, в лужах среди камней я искал спиральных аммонитов и строил первые свои скульптуры из мусора, фотографируя их до наступления прилива.
Три года назад я вернулся в Килв. Остановившись в новой закусочной, я спросил официантку, живет ли в Грейт Битс тетя Изобель. Она удивилась. Я проверил телефонную книгу — в списке ее не было. Дом стоял пустой. Мы проехали по дороге с видом на море и атомную электростанцию Хинкли Пойнт, мимо старой мельницы, превращенной в симпатичную молодежную гостиницу. Даже тополя были приведены в порядок, а у часовни появилась оживленная парковка. Вся область была объявлена «зоной природных достопримечательностей».
Сегодня позвонил в «Телеком» узнать, есть ли возможность найти телефон тети Изобель, если не в Килве, то в Холфорде. «Никаких записей нет», — ответили мне.
Подул холодный ветер, море потемнело, став желтоватозеленым. Просматриваю свои книги: в дневнике Вордсворт все еще лежат закладки из тусклой красной и синей бумаги, которую много лет назад я использовал для коллажа. Дневник Дороти отражает мой день:
Я никогда не видела такого единства земли, неба и моря: под нашими ногами в воде плывут облака, а те, что над головой, почти соединя-
99 ются с ними.
Я брожу по этому саду, Держа за руки мертвых друзей,
Старость быстро пришла к моему замершему поколению. Холодно, холодно, холодно, Они умирали так тихо.
Кричало ли забытое поколение? Или уходило в смирении, Тихо заявляя о своей невиновности? Холодно, холодно, холодно, Они умирали так тихо.
Сомкнутые руки в четыре утра, Глубоко под городом, где вы спите, Не слыша песни плоти.
Холодно, холодно, холодно, Они умирали так тихо.
У меня не осталось слов.
Дрожащие руки не могут выразить гнев. Все, что осталось — печаль.
Холодно, холодно, холодно, Они умирали так тихо.
Матфей трахнул Марка, трахнул Луку, трахнул Иоанна, Лежавших в кровати, где лежу я.
Коснись пальцев вновь, когда поешь эту песню. Холодно, холодно, холодно, Они умирали так тихо.
Мои розы, левкои, голубые фиалки, Прекрасный сад ушедших наслаждений. Прошу, вернись в следующем году. Холодно, холодно, холодно, Я умираю так тихо.
Прощайте мальчики, |
|
Прощай, Джонни, |
|
Прощайте, |
|
Прощайте. |
100 |
29-е, |
суббота. |
апрель |
1989 |
Стало теплее. Впервые в этом году я работал в саду в рубашке с короткими рукавами, спал с открытым окном и проснулся на рассвете. Белый морской туман вскоре рассеялся, наступил яркий солнечный день с редкими облаками.
Несмотря на холодный апрель, множество растений расцвели благодаря теплой зиме: появились первые яркие цветки катрана и смолевки, герани и фиолетовой вики.
Прошлым вечером из Гастингса приехал Джон Вер Браун. Фотографировал сад, заметив, что он напоминает ему тибетские храмовые сады: палочки и камни — молитвенные флаги.
Размышляя над моим стихотворением «Под синим небом», использованным в его статье, он сказал, что мысль о вечном возвращении ужасна. Я прочел ему страницу из «Люкса — поэта», где невезучая Кали, сброшенная с небес, приговорена к тому, чтобы совершить миллион добрых поступков в бесконечных реинкарнациях. Но все, что она делает, оканчивается катастрофой.
Думаю, перевоплощение камней вполне безопасно, но я согласен с Джоном — мы должны просто тихо исчезать.
Впрочем, болвана, который ездит по гальке на «лендровере», ломая растения, следует приговорить к возвращению в этот мир. А также Районный Совет, поскольку для реинкарнации наверняка требуется многочисленная бюрократия.
В ответе на мое письмо Совет говорит, что телефонная будка — «элемент улицы» и ответственность за него несет муниципалитет Лидса. По словам соседа, у чиновников здесь «пусто и в карманах, и в голове».
Этим утром Томас, большой черный кот, пробираясь через ежевику, поймал мышь. Я отправился взглянуть и нашел бедное создание полусъеденным. Интересно, такими жестокими милых пушистиков сделало одомашнивание и их особые отношения с человечеством? Почти полчаса кот катался по земле, задрав лапы и подбрасывая мышь, прежде
101 чем ее съесть. Надо сказать, я не слишком расстроен. Два
года назад, в начале осени, я десятками ловил этих тварей в мышеловки; однажды поймал девять всего за один вечер.
Стены моей гостиной окрашены полупрозрачной неаполитанской желтой краской, потолки белые — большой контраст
сдругими комнатами, доски в которых просто покрыты лаком. Дверь убрали, и теперь дверной проем закрыт синими бархатными занавесками, сохраняя зимой тепло; старый диван покрыт фиолетовым бархатом, а над ним висит картина Роберта Медли «Автобиографический случай», которую он написал в 1976 году с фотографий первой сцены «Себастьяна». В картинах Роберта виден лесной свет; ускользающие, как цветок рябчика, они выдают свои тайны постепенно.
Вчетырех углах комнаты — сторожевые посты, доски
спляжа, на которых висят ожерелья из дырявых камней, посвященные ХБ. На стенах — еще несколько вещей из плавника, украшенный гирляндой овечий череп «Ночная жизнь в пятом квартале мира», черная с золотым картина 1982 года «Воздаяние Цезарю» и картина Нады из моего детства в Риме — Салита-дель-Грилло, где много лет я проводил пасхальные праздники.
Мебель — самый простой вариант, взятая в основном из опустевших или полуразрушенных зданий; над столом — распятие, одно из нескольких, привезенных из Флоренции; в этом были стекляшки, похожие на алмазы, пули и ржавые гвозди. Небольшая найденная скульптура из полого камня, в котором лежит золотое кольцо; свеча, которую я использовал на алтаре
в «Военном реквиеме», черный глиняный горшок, отлично подходящий для ноготков, и, наконец, по обе стороны камина — украшенные ромбами двери в стиле тюдоровского возрождения, принесенные сюда со свалки металлолома в Лондоне. Они закрывают ниши с книгами.
30-е, |
воскресенье. |
апрель |
1989 |
Закройте глаза, вообразите самое уродливое оформление |
|
берега, откройте их — и узрите! Грейтстоун. Вряд ли можно |
102 |