Современная природа

разнесли мой рай на куски, как грабители Амазонки, прорубая пути добра и зла к Раю, Аду и Чистилищу.

Эти змеи не приносили мудрости, лишь глубокое недоверие к арифметике, из-за которого позже, через много лет, я окажусь во власти налогового инспектора.

Когда мне было семь и я учился в школе-интернате в Милфорде, субботний день приносил нам две унции нор-

мированных сладостей, которые мы разыгрывали в мраморные шарики на блестящем полу гостиной. Это занятие имело собственную терминологию: блоки, спирали, кошачьи глаза, хвостатки. Кто-то выключал свет, и мы начинали призрачную игру в салки, носясь в темноте, или играли в мяч; испачканные мальчики в бесформенных серых костюмах, мы могли устраивать бальные танцы, ссорясь из-за того, кто должен вести, и наступали друг другу на пальцы до тех пор, пока не оказывались схвачены одной из трех возвышавшихся над нами матрон, и были вынуждены маршировать.

Субботние прогулки под дождем по разросшемуся парку, который называли «джунглями», с его араукариями и доисторическими сорняками, или поход к обломкам «Ламорны», севшей на мель в одну бурную ночь у утесов в Бартоне по пути в южные моря. «Не подходите близко к скалам».

Глаза прикованы к земле; у ног — розовая приморская армерия. Дождливые субботы, бесконечная печаль детства, горизонты сжимаются, как морось; стоя у окна, когда по подоконникам барабанят капли, желать, чтобы что-то произошло, хоть что-нибудь. Все до´ ма. Пустые улицы и эти огни

машин, включенные слишком рано.

Водородные бомбы и спутник, долгоиграющие пластинки, Элвис и бубнящий бесхарактерный Бадди Холли, «Я люблю Люси», «Билко» и другие утомительные американские сериалы, неделя за неделей. Шел дождь, и характер моего отца ухудшался.

В моих записях постоянно возникает личная мифология. Точно так же, как маки, словно гирлянда, пронизывают мои фильмы. Для меня эта археология стала навязчивой идеей;

43 для «специалистов» моя сексуальность — путаница. Вся

краями, опускающиеся в море маленьких волн, падающих друг на друна в жажде поглотить пески. А пески отражают их, как ленивое старинное зеркало.

Вернувшись по своим следам, я собрался с силами и остаток дня доделывал круглую клумбу, положив компост и украсив ее плавником, галькой и круглыми кирпичами

сберега. Мой сосед крикнул: «Когда начнешь вскапывать?» Когда вся конструкция была закончена, она выглядела

настолько привлекательной, что ей, по-моему, не требовались растения, хотя лаванда смотрелась бы хорошо, а у меня было семь свободных кустов. Сел в изнеможении, поставил «Ламентации» Таллиса и смотрел, как неторопливо заходит солнце.

С утра было ясное синее небо; собрал на пляже камни, вернулся и посадил лаванду в клумбу, а юкку — позади, отмечая границу. Прекрасное утро.

Змея в форме $

Кино, словно змея, проползает через всю мою жизнь, буйная повилика, тянущая свои высасывающие жизнь щупальца в каждую щель — несколько дней здесь, и я отлично это чувствую. Оно разрушило золотую тишину, идиллию, в которой я жил на складе в Бэнксайд почти восемнадцать лет назад. Я вновь задерживаюсь на «Военном реквиеме» — он не принес мне радости, опустошив бесконечными болтливыми интервью, в которых работа исчезла под наплывом одних и тех же вопросов. Я закалил себя в те дни в Берлине — 30 интервью за два дня, а в перспективе еще больше.

Кино умирает? Уже умерло?

Впрошлом году вы сказали, что умираете.

Ввопросе журналиста слышался упрек.

Этим вечером из Берлина специально для новостей культуры 45 RAI — призрак на торжественном обеде.

прогрызли личинки. Я сжег ее останки в костре, а потом нашел кусок плавника правильной длины.

Многие свои инструменты я использовал еще ребенком. Когда умер отец, я нашел их в сарае за домом, привез в Лондон, отмыл и смазал маслом.

Симпатичный и уверенный в себе, он носил старый вельветовый пиджак с алым шейным платком, завязанным, словно у ковбоя. Он курил трубку, ходил не спеша, осторожно, прихрамывая из-за старой раны, которая заставляла его опасно наклоняться, что пугало меня, если я шел за его спиной. Он был не слишком разговорчив. Сбив молодило

скрыши палкой, он подарил его мне.

Яповторял его название — семпервивум — до самого дома

в Абингдоне, где посадил этот сложноназываемый дар, и с гордостью показывал его друзьям, которые, совершенно

не интересуясь самим растением, прилежно заучивали название, словно литанию: СЕМ-ПЕР-ВИ-ВУМ.

Внимание Молодило находится под знаком Юпитера-Громовержца

изащищает того, кто его выращивает, от бурь и молний; его влияние настолько сильно, что император Карл Великий приказал выращивать это растение на крыше каждого дома.

Его можно найти там до сих пор; оно способно пережить засуху

имороз и всегда выживает.

Холодный серый день, без конца идет дождь.

Моему отцу, командиру части, передали этот уродливый кирпичный дом в пятнах камуфляжа, окруженный колючей проволокой. Там мы привечали нескольких неподходящих «приятелей», людей, переехавших туда, чтобы нести военную службу, один требовательнее другого. Все они очень утомляли мою мать.

Во-первых, там была тираническая Кровавая Мэри из женской службы ВВС, похожая на яростного окровавленного снегиря. Был Джонно, непослушный лихач, гонявший вокруг базы на велосипеде со мной на багажнике, изо всех сил хватающимся за его лобковые волосы через несуществующие карманы — эта игра называлась «карманным бильярдом». Еще капризная девчонка, которая в своем безумии придумала дядю Антипода, миллионера, стригущего овец. Когда мы переехали

49 из Кембриджа в Абингдон, она проехала через всю страну

автостопом и тайно поселилась в гараже, живя там до тех пор, пока однажды ранним утром ее не обнаружил отец. Ее принесли в гостиную, дрожащую, голую, где она расплакалась.

Она оставалась у нас пару недель, водя меня и мою сестру в город и одаряя нас дорогими «неприемлемыми» подарками. Ее последним подарком был букет белых калл, который я принес домой к видимому смущению моего отца. Я бого-

творил эти каллы, символ моего помешательства на цветах: блестящие, экзотические, fin de siècle. Отец, конечно, предпо-

чел бы пару пистолетов.

Недолгая велосипедная поездка с руками, засунутыми глубоко в карманы Джонно, привела нас в разбомбленный дом в конце дороги. Сад вокруг одичал, руины покрывала красная и белая валериана; идеальное место для поиска жуков и бабочек, которых не было в тусклых скошенных садах нашего участка.

Дальнейшая прогулка по полям приводила нас к старым каштанам, растущим вдоль берега ручья, который в начале года бросался в глаза из-за чистотела и змеевидных головок пятнистого аронника. Чистотел и подснежники отмечали наступление конца зимы. Посланник ласточек, чистотел входит в одно из самых сложных травяных лекарств:

Возьми альпинию, гвоздику, кубебу, донник, кардамон, шелуху мускатного ореха, мускатный орех, одну драхму. Сока чистотела восемь драхм. Смешай все это, растолчи, залей упомянутым соком, пинтой аквавиты и тремя пинтами белого вина. Перелей в сосуд для перегонки и на следующий день перегони на медленном огне. Эта вода — великолепное средство от чахотки и любых других заболеваний, происходящих от водянистых выделений, желчи или мокроты.

Если это кажется непросто, с аронником еще сложнее; Джерард сообщает: