Современная природа

И я тащился вперед и вверх, часто против ветра, прибывал к финишу уставшим и обнаруживал, что взбирался на кротовый холм, откуда видно лишь на несколько ярдов вперед, а отнюдь не до горизонта. Повсюду были ловушки. Ловушки ожидания и славы, сотрудничества и коммерции, слухов и удачи.

Казалось, фильмы, разматывающие себя в темноте, несли защиту. Затем появлялась пресса и вторжение. Поначалу нечто приятное, нечто новое. Потом — яростный поток повторений, бесконечные вопросы, разрушавшие и топившие мою работу и саму жизнь. Но сейчас я вновь открыл для себя скуку, и можно перестать бороться с «что дальше».

Вы ничего не можете сделать: обвинения в предательстве, ни

статей, ни эфира. По глупости я желал, чтобы мои фильмы стали домом, содержавшим в себе все мои личные вещи. Но для этого я должен был открыться публике. Сперва предложение приняли несколько искренних энтузиастов, а затем появились полные автобусы.

В Хижине Перспективы четыре комнаты. Эту комнату я называю Весенней: в ней мой кабинет и спальня, десять

на двенадцать футов полированной вагонки с единственным окном, выходящим на море. Перед окном стоит простой стол восемнадцатого века из вяза. На нем — настольная лампа из тусклой меди, две оловянные кружки с марками, мелочью и скрепками, несколько бутылочек с тушью, карандаши, конверты, обрывки бумаги, на которых я делаю заметки для этого дневника, железная плевательница в качестве пепель-

ницы, а в центре — металлическая табакерка в виде викторианского домика, где я храню деньги и чековую книжку.

Слева и справа у стены — два сундука с красным крестом из армейского магазина, в которых сложена одежда. В глаза бросается большой дубовый сундук: его панели пятнадцатого века украшены декоративными стрельчатыми арками, возможно бывшими когда-то частью крёстной перегородки. В нем я держу постельные принадлежности. Здесь же раскладной стул из тика с тканью цвета хаки. У стола — маленький стул с тростниковым сиденьем, на котором выре-

55 заны два мальтийских креста.

На трех стенах — три картины:

Ночная жизнь

Алое с черным изображение огня, написана в 1980 году.

Сон хранит дом

Конструкция из стекла и дерева с вырезанной фигурой, 21 декабря 1987 года.

Блестящий астронавт

Автор Джон Мейбери.

В четырех углах комнаты стоят высокие доски с повешенными на них гирляндами из камней и полированных костей; на одной сидит моя фея Хитрюга. За фиолетовыми бархатными занавесками скрываются зимние звезды.

Карри Малет, Сомерсет, 1952 год

весь день, хотя конструкция была простой — я прибил их гвоздями и склеил. Ножки уходят на фут в гальку; узкий стол обладает удивительно элегантными пропорциями.

Круглый вырез в досках послужил отличным контейнером для цветочного горшка с молодилом: в те редкие дни, когда ветра нет, я могу давать ужины под открытым небом на фоне атомной электростанции.

Гулял у моря, принес несколько больших камней в старой сумке из-под инструментов. Почти час просидел в оцепенении, думая о том, чтобы что-нибудь написать, но... увы. Вспомнились слова Хаксли. К собственному удивлению,

янашел их в «Дверях восприятия»:

Мы живем вместе, лицом к лицу, и реагируем друг на друга, но всегда и во всех обстоятельствах мы сами по себе... каждый воплощенный дух обречен страдать и наслаждаться лишь

собственными ощущениями, чувствами, прозрениями и капризами, которые не могут быть переданы иначе, кроме как через символы и посредников...

Вспомнилось, что во времена моего детства садом занимались женщины.

В саду мисс Пилкингтон были розы, но ни одной лилии. Интересно, что стало с ее маленьким домиком, в котором она родилась больше ста двадцати лет назад? На этих страницах она продолжает жить, призрак сада, подобно призракам, которые никогда не пугали ее в том старом особняке: «Нам звезды дарят сон, ночь опускает занавес».

С рассвета работал в саду. Теплый пасмурный день. Все утро выкладывал перед домом вторую круглую клумбу, мульчировал сантолины и начал сажать лаванду у задней двери. Обрезал артемизию и бессмертник, посадил в цветочные

59 горшки срезанные отростки, семена мяты и калифорнийского

мака (зубцы лука проросли). Видел первую мигрирующую каменку, а в обед — бледную многоцветницу на плюще.

Теплый пасмурный день и морской туман, из-за которого включили сирену на маяке. В саду занимался прополкой, посадил гвоздику и семена катрана. Вечером среди мусора на пляже собирал предметы, которые могут пригодиться.

Сильный дождь, пелена воды, отражающая серые небеса, ложащиеся на яркую зелень весенних полей. На кустах боярышника вдоль железной дороги до Эшфорда распускаются почки. Повсюду клумбы с примулами.

Холодный ветреный день; морось колет глаза и застилает вид. Тем не менее за неделю отсутствия сад изменился. Быстрый осмотр показал, что ирисы подросли на несколько дюймов, в ракитнике распускается вторая партия нарциссов. Розы, покрытые бутонами, пытаются выстоять под холодным ветром.

Вконце сада расцвели карликовые кусты терновника,

ав лесах вдоль Лонг Питс переливаются серебристо-красные вербы. Питс — два затопленных гравийных карьера и насосная станция на случай, если с охлаждающей системой АЭС что-то пойдет не так.

Глубоко в лесу, на скрытой от любопытствующих глаз поляне цветут примулы, единственные, найденные мной, зато есть целые ковры фиалок, прячущихся под яркозелеными листьями.

Невнимательный может пройти по ним, даже не заметив, поскольку листья и цветы создают почти идеальную маскировку, и ускользающий фиолетовый исчезает в зеленом.

Джерард говорит о фиалках так:

Они побуждают человека ко всему, что пристойно и честно, поскольку через свою красоту, разнообразие цвета и изысканные формы напоминают свободному и благородному уму о честности, пристойности и остальных добродетелях, ибо это было бы невиданно и отвратительно (как говорят некоторые мудрецы), если б взгляд и прикосновение к прекрасным и чистым вещам делал человеческий разум не чистым, а грязным и испорченным.

Калпепер добавляет: «Это прекрасные растения Венеры, не способные навредить». Пиндар называет Афину «коронованной фиалками»: гирлянды из этих цветов носили на праздниках, особенно на чествовании Деметры, когда венки из них надевали молодые люди. В Германии фиалку до сих пор называют «растением мальчиков». Гёте носил с собой семена фиалок и разбрасывал их, прогуливаясь на природе.

Фиалка хранит тайну. Вдоль живой изгороди, спускавшейся к утесам в Хордле, росли темно-фиолетовые фиалки, не больше дюжины растений. Солнечным мартовским днем я наткнулся на них, поднимаясь на утес. Они прятались

вмаленькой расщелине. Я постоял, любуясь ими.

День за днем я сбегал от унылого полкового существования

английского интерната в свой тайный сад — первый из многих, что расцветали в моих мечтах. Туда я привел его, взяв клятву тайны, и смотрел, как он снимает серый фланелевый костюм и лежит, обнаженный, под весенним солнцем. Там наши руки впервые соприкоснулись, затем я снял брюки и лег позади него. Он повернулся на живот, засмеявшись, когда моя рука скользнула по его спине и исчезла в теплой темноте между бедрами. Он назвал это «приятным ощущением» и вернулся на следующий день, пригласив меня той ночью к себе в постель.

Неотвязные фиалки притягивали вечерние тени, наши 61 пальцы тонули в их пурпуре.

Семестр закончился. Я купил фиалок в цветочном магазине и поставил их рядом с кроватью. Моя бабушка не одобряла цветы в спальне, говоря, что они забирают воздух. Фиалки, по ее словам, были цветком смерти.

Но я обнаружил, что в троице символических цветов