Современная природа

Розовый лепесток падал на пол, еще больше смущая наши высокие нетвердые голоса. На глаза мисс Николс наворачивались слезы и пятнали ее щеки, как капли дождя, смывая меловую пудру и обнажая бледно-розовую кожу.

В сумерках мы возвращались через сад; покрытые росой пионы склонялись, словно в молитве, и роняли напыщенные слезы, собирая вокруг себя карминовые тени. Ирисы, фиолетовые, словно небо, и алые маки с сине-черным нутром, вырывавшимся из коробочек, мятым и похожим на крылья бабочек. Ароматные гвоздики лежали покинутыми клумбами, ростки люпина сгибались под грузом дня. В последних лучах солнца алая углокрыльница расправляла крылья, вспархивала вверх и скрывалась за кирпичной стеной.

Мисс Николс была далеко впереди. Я шел, словно зачарованный, строя планы. Ее ночные рейды выкинуты из головы.

Холодный зимний день; до пяти часов было пасмурно, потом появилось солнце. В половине седьмого, стоя у края моря, я смотрел, как рыбаки разбрасывают на песке свои сети. Отлив был низким, песок — бледно-голубым, море — желто-

ватым, с маленькими набегающими белыми барашками волн. Над ними плыли розовато-лиловые облака. За Хижиной Перспективы садилось огромное солнце.

Позже в безоблачном небе встала круглая луна. В полночь у теней есть оттенки. Море добралось почти до верха гальки, надвигаясь медленно и неумолимо; ветер стих. На воде — полоска лунного света. Корабли в проливе выступают черными силуэтами на фоне неба. Очень холодно.

несколько недель назад, почти не выросла, а некоторые ростки сгнили.

Всю ночь ревел ветер, стихая на краткие минуты; этим утром весь пейзаж, небо и море приобрели сердитый оттенок охры,

идаже песню жаворонка уносил ветер. Мои розы печально пожухли, укроп почти погиб.

Вдоме проросли семена: калифорнийский мак, болотная мята и лук. Днем на минуту выглянуло тусклое солнце,

но быстро скрылось за серой мглой, надвигавшейся с запада. Перед ужином я прошел милю вдоль берега, глядя на тяже-

лые свинцовые волны. Вернулся усталый, задыхающийся, пропитанный солью. На обратном пути заметил одуванчики

ияснотку в тени полуразрушенной рыбацкой лачуги. Черные доски Хижины Перспективы с ярко-желтыми окнами видны на фоне берега, поросшего дроком с золотистыми цветами.

Солнце оставалось до самого конца дня, согревая легкий ветерок. В десять я прошелся к морю, собирая камни.

Песчаные равнины были почти пусты, лишь маленький мальчик, всхлипывая, копал червей для наживки. Я отчетливо слышал его на ветру, хотя он был далеко, у волноломов. Моя собственная печаль, возникшая прошлым вечером после просмотра по телевизору «Военного реквиема», исчезла. В наши дни в Англии плачет очень много людей.

По всему Нессу устанавливают ограду: все больше туристов приезжает к маяку. Местная пивная «Британия» сменила название на «Контрабандисты», чтобы увеличить выручку. Даже это далекое место меняется.

Соседи принесли мне фиолетовый шалфей, первый подарок для моего сада. Он быстро разрастается.

Salvia salvatrix, шалфей-спаситель. «Тот, кто хочет долго

жить, должен в мае шалфей пить». Дело человека про- 65 цветает или погибает, как трава в саду. Пипс пишет

и диких животных, против яда и для разных желаний, зависти, ужаса и чего вы только ни попросите. Если у тебя с собой есть этот корень, ты всегда будешь успешным и желанным. Этот корень следует выдергивать, говоря: „Молю винка-барвинка: ты, обладающий столь многими полезными качествами, иди ко мне, ярко цветущий, дай мне мудрость, и я буду защищен, стану процветать и не поддамся ядам“. Выдергивая корень, ты должен быть очищен водой от всякой грязи. И ты должен собирать его, когда луне девять ночей, одиннадцать, тринадцать или когда ей одна ночь.

«Добродетели трав»:

Если растолочь барвинок в порошок вместе с червями земными, обернутыми вокруг него, он пробудит любовь между мужем и женой, если употреблять его в пищу.

С радостью и сожалением я вспоминаю свой самый первый сад в Хордле. Это был один из многочисленных маленьких клочков земли восемь на двенадцать футов, размеченных вдоль южного периметра старого кухонного сада, выделенного нам в качестве огорода. Их распределяли каждое лето

вдень подведения итогов.

Мой сад был простым собранием однолетников, посе-

янных прямыми рядами, всходившими с изысканным совершенством: алиссум, агератум, васильки, иберийка, лобелия, чернушка, немезия... Сад служил орнаментом для моих альбомов, и, если бы судьба повернулась иначе, уверен, я стал бы профессиональным садовником, а не энтузиастом-любителем.

Середина Пасхального воскресенья. Часы спешат на час. Туман, пришедший ранним утром, не рассеялся, став только плотнее. Каждые несколько минут сирена издает скорбный звук. Я сижу, закрыв глаза, пытаясь разогнать туман более сорока прожитых лет, и вспоминаю свой маленький сад, который каждое лето приносил мне приз в пять шиллингов. Но, как я ни стараюсь, это лишь тусклые обрывки.

Возможно, ускользнуть ему позволило само его спокой- 67 ствие и простота. Я помню тяжелый сонный запах липы

вразгар лета и резкий запах кустов бирючины под ними; головки бутеня и оснащение плюща. Однажды огромная дубовая гусеница-коконопряд сбежала из банки, стоявшей

вспальне, и напугала мальчика, который решил, что липкость на его пальцах — это его мозги.

Странные учителя: капитан Эрикс, голландец со скрипучей металлической ногой; мистер Говард, элегантный серый эдвардианец с розой в петлице. Я помню клички безымянных: Зануда, Доска, Круго´ м. Помню воздушный путь сквозь

корявые деревья на вершине утеса и постоянную охоту на бабочек и мотыльков — таинственных коконопрядов,

волшебным образом привлекавших своих партнеров, ошеломляющих углокрыльниц, летящих вдоль залитых солнцем тропинок, бледно-зеленых парусников и белых молей, порхающих вокруг ламп. В моей памяти возникают огромные совы, вилохвосты и восковые гусеницы древоточца.

Но сам сад остается лишь молчаливым переливающимся пятном цвета.

27-е, понедельник. март 1989

Яркий, солнечный день, немного облачный и очень теплый. Все вышли в свои сады. Ходил с ХБ к Лонг Питс, по пути нашел куст смирнии. Растения были покрыты бутонами, но на высохших цветочных головках нашлось несколько

семян с прошлого года. Я аккуратно собрал их и посеял, вернувшись домой. Смирния выглядит как огромный купырь с большими сверкающими листьями. Один мой знакомый

съел болиголов (который она слегка напоминает) и умер, так что я решил ее не есть.

рекомендовал Плиний, считавший, что растение следует курить через полый тростник, запивая маленькими глотками вина.

На обратном пути мы прошли мимо двух рыбаков, и один сказал, что поймал в Питс щуку тридцати фунтов весом.

Во второй половине дня высаживал семена — настурцию, василек — и готовил клумбу для кабачков. Солнце продолжало палить; в пять я чувствовал, как оно обжигает мне лицо.

Ребенком в прохладные дни я шел в питомник, предаваясь мечтам среди пакетиков с семенами, лежащих друг на друге, как старомодные портьеры в Академии. Здесь художники обещали жаркий июнь палитрой алого и синего. Я брал пакетики и тряс их; семена мака были едва слышны, а большие бобы гремели, как маракас.

Среди ярких пакетиков некоторые привлекали внимание своей простотой: на них не было соблазнительных картинок, и я знал, что они — для серьезных людей, знающих латинские названия. С обратной стороны приводились рекомендации: уровень посадки (глубоко или нет), солнце или тень, время высадки семян, а также предупреждения:

Следите за улитками — они любят это растение. Морозоустойчивые многолетники можно высаживать сразу в сад, чтобы они зацвели в следующем году и продолжали цвести в будущем. Предпочитают солнце, но не требовательны.

Прекрасно цветут в полутени.

Я никогда не высаживал все семена; шли годы, и я находил у себя множество наполовину использованных пакетиков. Взошли бы эти старые семена, как пшеница из гробницы Тутанхамона?

Посадка семян связана со многими церемониями — «Лабиринт садовника» Хиллса посвящает этому целые главы. Интересно, принял ли кто-нибудь на вооружение совет Плиния и неаполитанца Палладия Рутилия:

Семена будут храниться надежно и в безопасности от зла и садовых чудовищ, если череп без мяса кобылы или ослицы (покрытой ослом)

69 похоронить в саду или в середине него же водрузить на столб.

Второй день яркое солнце. Утро провел на улице, работая за новым садовым столом. Затем прогулялся вдоль берега.

Обнаружил куст льнянки с листьями как у плюща и яркими синими цветами, растущий на куче асфальта у лодочной станции.

Льнянку завезли из Италии в Медицинский сад Челси, откуда она распространилась по всем каменным стенам страны. Это еще один цветок Мадонны из-за своего чистого синего цвета. Рядом цвела вероника, бледно-голубое эхо маленького соседа. В конце дороги цветет валериана. Теплая зима нарушила весь календарь: в прошлом году я снимал ее в цвету только в начале июля.

исеребряных сосудах, подобных инкрустированным реликвариям с фрагментами Истинного креста. Очищенные в вине

иосвященные в молчании, они возвращали речь и делали память ясной, как колокольчики самого цветка.

Едва ли я могу вспомнить весну, когда моя мать не возвращалась бы однажды с маленьким букетом этих цветов, аккуратно ставя их на каминную полку в маленькой белой вазе. Гораздо позже она полюбила мяту и пришла в восторг, когда я купил семена и посадил их в дальнем уголке сада ее дома в Меррифилде.

Я не помню, чтобы мой отец использовал сад иначе, чем исключительно в практических целях. Сад казался отцу пустой тратой времени, особенно стрижка газона. Любое дерево или куст, нарушавший четкие, прямые линии, вычерченные им по траве, были обречены. Он лучше управлялся с топором, пилой и секатором, атакуя все, что становилось слишком пышным, строя планы против ивы, посаженной соседом напротив кухонного окна и загораживавшей свет. В сумерках он пробирался к ней и давал мощную дозу гербицидов.

Мать очень расстраивали такие нападения на природу. Ива отважно сопротивлялась всем попыткам отца подорвать ее здоровье.

Мать любила сидеть в саду под яблонями, которые периодически подвергались аналогичным нападениям. Старый сад был посажен в двадцатые годы и состоял примерно из сорока деревьев: там были лакстоны, пепин, ренет и большая брамли, все дикие и неухоженные. Мой отец собрался благоустроить его с помощью топора, но вскоре оставил свою тактику выжженной земли из-за чрезмерной любви к яблочным пирогам. Он ел их каждый вечер, а я вспоминал различных королей

и принцев, умиравших из-за переедания миног и абрикосов. Мать готовила яблочный пирог каждый день в течение всего года и превратилась в эксперта в этой области. Она использовала тончайшие вариации приготовления, очищая соблазнивший Еву фрукт, замешивая тесто и напевая увертюру

71 из «Вильгельма Теля».