Современная природа

медсестру, носившую яркие брюки, осуждали: «Разве

вСент-Мэри медсестры одеваются подобным образом?» Я пришел ей на помощь: «Когда вы видите так, как я, цвет помогает».

Стулья, на которых сидят больные СПИДом, покрыты полиэтиленом. Мне кажется, те, кто работают в этой глазной клинике, несчастны: высокие принципы проявляют себя

вразочаровании.

День нашей смерти — тайна. Я не хочу умирать... пока. Было бы хорошо видеть свой сад еще несколько лет.

«Нодди» переписали, теперь он избавлен от расизма и сексизма. Возможно, содомитам следует переписать «Ад» Данте. Предложу себя в качестве «литературного негра».

Я вижу мир пьяными глазами.

Мне прописывают очень много таблеток. Нужно иметь ясную голову, чтобы проглотить их в правильном порядке; кроме того, все считают, что мне надо начать зидовудин, и через пару дней я добавлю его в список. Температура тридцать градусов; к половине одиннадцатого я жду ХБ, который поможет мне добраться до дома. На горизонте собираются тучи.

Пришел Питер с Лайонелом Бартом; все вместе мы зашли пообедать в Presto.

Полная оранжевая луна тускло светит над морем, карабкаясь все выше.

В клумбе шуршит полуночный еж. Я включаю на кухне свет, и по углам разбегаются пауки. Над Лонг Питс вспыхивает зарево. В Лидде горит дом.

393

Питер отвез нас в Хастингс. Купил бледно-голубую футболку и шорты. Солнце освещает полуголых парней в ярко-зеленых и розовых кислотных штанах. В ресторане

мимо нас шествуют пожилые дамы в соломенных шляпках. Заказал мороженое с колой. Магазины сувениров, собрание китча, ракушек и пластмассовых Мадонн вперемешку с открытками. Все чересчур дорого.

Силы возвращаются. Целый день собирал на пляже всякую всячину и завершил серый каменный круг — водопад. Поздно вечером вышла луна, тусклым оранжевым светом озаряя мои дольмены. Жара иссушила сад, окрасив его всеми оттенками коричневого: бледный катран, бессмертник и сантолина цвета охры, черные семенные коробочки люпина.

Приехал ХБ со своим приятелем Мартином Джоном. Прогулялись до Лонг Питс. Диких цветов здесь почти не осталось. Ворсянка и василек, которых было полно, когда

я сюда приехал, сейчас практически исчезли. На открытых лесных пространствах летают большие стрекозы.

Поздно вечером они разожгли на пляже костер и гонялись под луной за ежами.

Воскресные газеты рассказывают о нефтяном кризисе

взаливе. ХБ готовит себе завтрак и перемывает горы грязной посуды. Я крашу заднюю часть дома. От смолы щипет глаза. ХБ в синем комбинезоне похож на фермера; он кладет

вцветы просвирника мед для пчел. Стивен и Мартин готовят на кухне овощной гуляш. Светит солнце. Позже на звездное небо выйдет яркий полумесяц.

394

Красный адмирал приземлился на мой комбинезон и сложил крылья — я не двигался несколько минут, дав ему отдохнуть. Подстриг лаванду и сантолину на передней клумбе; в каждом цветке пьет нектар маленькая медянка. На мяте я сосчитал семь.

Собирал на пляже камни для сада. Подрезал бессмертник. Темные тучи и удушающая жара. Дождь — всего несколько капель. Забравшись на лестницу, Брайан окрашивает свой дом в черный цвет.

Миссис Ричардсон, которая родилась в этом доме через четыре года после его постройки, пришла взглянуть на сад. Ей было приятно, что Хижину Перспективы до сих пор любят.

Праздничный день. Ветер, морось. Бессонная ночь из-за аллергии. Интервью с Энтони Клэром на радио показалось честным и искренним, хотя выражать вслух свои мысли о семье и ВИЧ оказалось гораздо сложнее, чем их записывать.

Домой в Лондон. Меня довезли Грэй и Джо. Весь день идет дождь, Ромни Марш был желтым, как Сьерра. Низко летающие ласточки вынуждали Грэя жать на тормоза.

Дома меня ожидало письмо от организаторов ньюйоркского кинофестиваля, отклонивших «Сад».

Это странно, поскольку они брали все мои фильмы начиная с «Караваджо». Джон усмехнулся: «Понятно — они боятся». Линн сказала, что нью-йоркский кинофестиваль испыты-

вает финансовые трудности: в дверь стучат Джесс Хелмс

395

и остальные «возрожденные», так что надо блюсти «незапятнанный» имидж.

И все же я огорчен. Мне так хотелось отвезти этой осенью фильм в Нью-Йорк. Долгие жаркие дни, книжные магазины, бесцельное блуждание по Гринвич-Виллидж, великолепные завтраки в любой закусочной.

Телефонный звонок подтвердил, что «Сад» выпихнули, чтобы использовать это время на благотворительный вечер. Всю свою жизнь я являюсь объектом этой незримой цензуры: что финансировать, что нет, что показывать, когда и как — все это выглядит совершенно нелепо. Посмеялся, но все-таки немного жаль. Ничего нельзя доказать.

Холодный солнечный день, почти осень. Пишу эти слова по пути в Сент-Мэри, сидя в такси, которое проезжает по Оксфорд-стрит мимо симпатичного парня на мотоцикле.

Сегодня Лондон в радость. Вчера, впервые за несколько месяцев, я немного выпил. Легкое, но приятное забытье.

В клинике плакат: «Спонсорский велосипедный заезд для The London Lighthouse». Большие суммы от Кола Портера,

Гилберта и Джорджа, Яна Маккелена. Но я, сидя здесь, думаю: что бы произошло, если б мы полностью зависели от благотворительности? Слава богу, на дворе не девятнадцатый век.

Решил принимать зидовудин в низких дозах — диданозин на испытаниях, в основном для тех, у кого отрицательная реакция на зидовудин. Побочные эффекты, которых я могу ожидать: головная боль, тошнота, потеря мышечной массы. Я пишу об этом довольно легкомысленно, сидя в рентгеновском отделении Сент-Мэри, но это было сложное решение, принятое с поддержкой многих друзей.

У меня появилась новая таблетка, которую надо принимать дважды в день — пятьсот миллиграммов, самая низкая доза. Решение целиком мое — я не обязан ее принимать, если не хочу. Но все советуют это сделать.

396

Рентген занимает кучу времени. Ненавижу эту комнату ожидания. Старики, дети, прикованные к инвалидным креслам, мрачное терпение. Тишину нарушает трель телефона. Плакат гласит: «Приходи раньше, выиграй время». Рядом со мной — арабская женщина в абрикосовой одежде, отороченной белым кружевом, бородатый джентльмен в тюрбане и два загорелых пожилых человека, беседующих о канарейках.

Мои снимки исчезают в механизме. Улыбаюсь обаятельному медбрату, который в марте возил меня по больнице. Синий плакат гласит: «Спасите здоровье нации».

Результаты: все чисто, легочная функция улучшилась. Клиника Варфсайд — остров; звучит Альбинони, все дружелюбны и готовы помочь. Разговоры, улыбки на лицах. Я забираю рецепты: зидовудин, ритафер, пироксидин, метамин, фолиевая кислота, трилудан, сульфадиазин, карбамазепин.

Болезнь вышвырнула меня в демонический диснеевский мир, где кресла и столы танцуют и дерутся, а комната вращается. Невероятная боль. Будто кто-то другой лежит на кровати

скатетерами и капельницами.

Оцепеневший от боли, я возвращался в Лондон

из Эдинбурга на поезде, где люди дрались за места и всю дорогу орали дети.

В субботу мне удалили аппендикс, выяснив, что вылечить или успокоить его антибиотиками невозможно. Я выбирался из сумерек с металлической молнией, проходящей сверху донизу моего живота. Травмированный кишечник, потроха, выложенные на операционный стол, вернули в живот, напряженный, как воздушный шарик. Я не могу двигаться и несколько дней лежу, глядя в потолок, как оловянный солдатик.

Ночные сновидения от производных морфия становятся все ужаснее. По комнате шныряют демоны.

Через десять дней я беру ручку, изголодавшись по записям. Прошло полгода с тех пор, как я заболел. Я потерял девять килограммов, и бритва вновь оставляет порезы на моем лице.

397