Современная природа

Болезнь стала жестоким ударом. Связана ли она с ВИЧ, или это просто чертова инфекция?

Так или иначе, когда температура под тридцать девять, ты борешься за жизнь. Часть меня говорит, что с меня хватит, другая возражает — болезнь настолько отвратительна, что я просто должен ее победить.

Прекратил волноваться, утопая в поту.

Вторая бессонная ночь. С десятком футболок, которые хоть выжимай, я встал около шести, принял ванну и выпил чашку чая. Живот покрасневший; сам я очень слаб. Сел на кухне и около часа пил мятный чай, дав ХБ немного поспать. Он свернулся в молчаливый клубок.

Этим утром лихорадки нет, температура почти нормальная. Если б только эта чертова дрянь стабилизировалась. А. в той же лодке, заехал вчера вечером на час. Он страдает от летаргии и чувствует отстраненность от всего

ивсех.

Связана ли тяжесть моего состояния с ВИЧ? У меня все

классические симптомы — ночной пот, потеря веса. Или же это просто вирус, который я подцепил в Польше? Больница, полагаю, склоняется к последнему.

Сдал целое ведро крови, сделал рентген. Грудная клетка в порядке, туберкулеза нет. Осмотрели глаза. Слегка увеличена печень. Часть меня говорит, что спустя десять дней пора бы этому закончиться.

Решил действовать. Не могу сидеть и жалеть себя, хотя взбодриться тоже тяжело. Следует найти равновесие, чтобы не утомить себя.

Дошел до Британского музея. Едва забрался по лестнице, чтобы посмотреть выставку подделок.

Некоторые из них вполне очевидны. Картина Ван Мегрена ужасных подводных оттенков выглядит как декоративная работа двадцатого века. Невозможно представить, чтобы кто-то на нее купился. Другие прекрасны — например, хрустальный череп из Южной Америки.

323 О, небеса, мой маленький жемчужный реликварий

двенадцатого века из Шотландии, самый драгоценный предмет в музее. Он столь изящен, что поддельность не умаляет его достоинств.

Ночью немного поспал. На рассвете вновь образовалась стопка из пяти мокрых футболок, температура вернулась к норме. Все суставы болят, особенно бедра и поясница. Садиться и ложиться очень неприятно.

Сижу и думаю, чем заняться. Не могу сосредоточиться на чтении. В конце концов принял решение и лег спать, проспав до часа.

Проснулся с температурой, которая утром снизилась. Все суставы страшно болят. Сегодня чувствую себя слабее обычного. Должен смириться, иначе ночью расплавлюсь.

Надо сказать, все начинают беспокоиться. Видимо, мне понадобится не меньше недели, чтобы прийти в себя, и еще больше, чтобы набрать вес.

В углу красуется большой букет роз от Линн.

Приезжает Джерард. По комнате летает большая трупная муха, черная и зловещая. Он убивает ее.

Лежать слишком больно, поэтому я сажусь перед камином и сижу так до часа. Вернувшись в постель, лежу абсолютно спокойно, пока боль не стихает, а затем всю ночь исхожу потом.

все болит. Хуже всего дезориентация: не могу читать или сосредотачиваться, просматривая газеты.

Джеймс принес El Europeo с великолепными фотографиями

Дангенесса. Счастливое прошлое лето. Цветы в горшках, которые я выращивал для сада, гибнут на подоконниках. Хотелось бы съездить туда на день, но не отважусь.

Из Дангенесса позвонила моя соседка Сильвия и сказала, что они образуют группу против подушного налога. Восемьдесят фунтов за железнодорожные вагоны без удобств превратились теперь в триста восемьдесят. Я могу себе это позволить, но мои соседи? Большинству из них и так нелегко. Полный хаос. Только такая слепая крыса, как миссис Т., могла это выдумать. Я обещаю увидеться с Сильвией, как только у меня получится.

Середина дня, температура нормальная. Не знаю, что делать, вставать или лежать? Все еще не могу сосредоточиться, концентрации хватает только на газетную статью.

В жаркой комнате распустились розы Линн; у них тонкий, нежный аромат. Их двадцать четыре.

Бессонная ночь, температура тридцать восемь. В десять поехал в Сент-Мэри.

Поездка в такси до больницы — настоящее мучение, чувствую каждую рытвину и бугор на дороге, каждый светофор — вечность. Врач привел меня в свой маленький кабинет: покалывание, постукивание, яркий свет в глаза. Чувствую слабость и беспомощность. Он оставляет меня в больнице — какое облегчение. У меня вновь взяли анализы крови и отвели на рентген брюшной полости. Девушка-рентгенолог удивлена — с просвечивания грудной клетки прошла всего неделя.

Ежась от холода, я возвращаюсь в клинику, и одна из медсестер ведет меня в палату.

Больница похожа на лайнер, есть на что посмотреть. Люди 325 ходят с капельницами, словно машинки на автодроме.

С одной стороны греческая семья устроилась вокруг больного родственника; в другом углу молодой канадец читает книгу о литургии, а рядом с ним — полный энтузиазма священник.

Я лег в постель, и ко мне пришли знакомиться медбратья Джеральд и Брайан. Затем бесконечные вопросы: ближайшие родственники, возраст, адрес. Снова кровь — особенно неприятно, когда берут артериальную. Больно. Снова простукивание, рефлексы, свет в глаза.

Проходит день. Все повторяется. Занавески задернуты, надо собрать мочу в бутылочку. Чувствую заботу — настоящее облегчение после двух недель домашней борьбы.

Часы на стене сломаны. Не зная об этом, ждал ХБ до десяти; оказалось, всего семь. ХБ принес мне цветы и элегантную пижаму.

Почти не ужинал. Позже, проглотив две таблетки парацетамола, какие-то антибиотики и огромную изумрудную таблетку снотворного в форме мяча для регби, я лег и начал страшно потеть. Кровать промокла насквозь. В полночь меня неожиданно усадили в кресло и повезли по пустому коридору в отделение радиологии, где снова сделали рентген. До рассвета пролежал без сна, пока медсестра не принесла еще один зеленый мяч.

Пациентам с диабетом ставят капельницы; один мужчина прикреплен к большому кислородному контейнеру — больничный персонаж с картин Босха.

Сестра приносит баночки с солью и перцем, на подходе обед. Жаль, что я выбрал в меню почки и мясо: когда мне их принесли, с трудом удержался от рвоты.

После обеда приехал Кристофер Хоббс, и мы поговорили о фильме. Потом пришел старик, продающий почтовые марки.

Когда Кристофер ушел, появилась медсестра, и мы начали готовиться к потению. Волнуюсь, что в это время могут приехать Тильда или другие друзья и застанут меня в столь неприглядном виде.

Потею.

Приходит Дженни, мой врач, берет еще кровь. Дыхание чуть быстрее нормы, в груди обнаружили инфекцию.

6:40, приходит продавец Evening Standard: «Вечерние

газеты! Вечерние газеты!» Ужин начался и закончился, я немного поел. Дженни оставила меня с иглой в руке, поскольку утром мне собираются вводить антибиотики. Медсестры всплескивают руками, измеряя мне температуру. Их градусник в цельсиях, и я понятия не имею,

насколько моя температура высока. Сейчас она 40. Джерард просидел здесь пару часов. Читал Independent. Тихо, да особо

и нечего сказать. Он спрашивает, волнуюсь ли я. Нет, не очень, просто надеюсь, что не ослепну и не сойду с ума. Лучше просто угаснуть, как Пол.

Пришла Тильда и опрыскала меня колокольчиковыми духами.

Замечательная Нен с Филиппин заметила, что у меня нет сегодняшней Independent, и обещала принести газету.

Приехала моя сестра — выглядит потрясающе, отличный загар. Она была у старшего сына в Швейцарии, где Сэм изучает французский, подрабатывая посудомойщиком на лыжном курорте.

Когда она уехала, я подремал, но меня разбудили новые проблемы. Вновь начался понос. Я придумал простой метод не пачкать туалет, напихав в унитаз туалетной бумаги. Почему я раньше до этого не додумался?

Поддержать меня приехал Конни Джианнарис. Невероятно обаятельный человек, чья теплота очень успокаивает. Температура вновь растет.

После был очень неприятный осмотр кишечника и взятие проб. Не мог удержаться от стона.

Парацетамол — единственное, что сбивает температуру. Я потел до приезда ХБ и Питера Картрайта с фильмом.

Не знаю, была ли это моя адская температура, но на середине показанного мне хотелось закрыть глаза: все новые идеи Саймона относительно музыки не так интересны — он заменил прекрасную простую фортепианную мелодию, которая заканчивала фильм, сборной композицией. Музыка была такая замечательная, что пусть бы он оставил ее как есть.

Приехала Лоррейн Гамильтон, Салли Поттер и Тильда с букетами прекрасных цветов и изящной ароматной розой

в горшке. Мы весело пообщались. Когда выключили свет, я вновь начал потеть и поплелся по темноте в ванную. Потом сел с медсестрами в их комнате поболтать о свете и небесах Шотландии.

Подремал, проснулся весь мокрый, все повязки съехали. Побрился. Температура в норме.

Вчера я практически ничего не ел, тошнит от одного вида еды. Врачи так и не нашли причину. Я полагаюсь на их

329 добрую поддержку.

Пятница

Этим утром мое сознание гораздо более ясное; мысленно сажаю сад, сею фенхель и календулу. После потения моя температура вернулась к тридцати шести. Медленно брожу по палате.

Низкая температура приносит слабость.

Вчера вечером рассказывал ХБ о своей бабушке. Когда после долгой болезни умер мой дед, она переехала из Мэноркоттедж, который больше не могла себе позволить, в унылый плоский блочный дом тридцатых годов, стоявший на главной улице рядом с веткой метрополитена в Нортвуде. Надо было подняться на пять пролетов по зеленым композитным ступеням, вонявшим дезинфицирующей жидкостью, которую постоянно разливала «хозяйка лестниц»; ее я запомнил как вечно молчавшую женщину.

Вквартире Мозель было три маленькие комнаты, кухня, ванна и таинственная темная гостиная, где тикали черные мраморные часы деда в форме храма.

Бабушка была маленькой, довольно полной, носила вязаный жакет и свитер бледно-голубого цвета с жемчужными бусами. У нее были милые пушистые седые волосы.

Вгоды войны к ней приходила миссис Пичи — маленькая, хрупкая, с пучком на голове.

Пичи и бабушка образовывали дуэт: вытирая пыль, Пичи разбила маленьких нефритовых поросят, тигра из слоновой кости и трех обезьянок на каминной полке, без конца ругаясь. Бабушка склеила их замазкой, похожей на ириски. Пичи

ибабушка вытирали пыль, разбивали вещи, набрасывали