Современная природа

Вечером, на закате, прогулялся вдоль пляжа: опиумный мак, скабиоза, морской горох, белый клевер, стальник, дикая морковь, беладонна, примула, горчица, ромашка, алкана, маргаритки, шпорник, анютины глазки, львиный зев, осот, вика, клевер пашенный, герань Роберта, молочай-солнце- гляд — всё в цвету.

Ветер гуляет над волнующимися лавандой и сантолиной, похожими на желтые и фиолетовые морские анемоны коралловых рифов. Васильки невероятного синего цвета ярче, чем шалфей или воловик. На обочине дороги — красный клевер

ияснотка.

Задыхаясь на ветру, собирал белые камни.

Всю ночь до самого рассвета дул ветер. Плохо спал из-за треска и скрипа дома. Когда ветер усиливается, начинаю опасаться очередного урагана. Он с ревом пролетает сквозь травы, вздымает волны над бледно-серым морем. Любисток у передней двери, вымахав больше полутора метров

ввысоту, пережил порывы, а вот тележка опрокинулась. Дождь стучит в окна, закрывая вид.

Сад погибает под ветром; через десять дней для съемок почти ничего не останется. Мак сбросил последние лепестки. Однако за ветром кроется вдохновенный восторг. Я беру тяпку и отправляюсь перебирать семена. В одиннадцать пишу два memento mori и заканчиваю ожерелье из камней. Не все потеряно. Список цветущих растений пополняют яснотка и вьюнок.

Кчасу в своем фургоне приехал Питер, и мы отправились

вРай. После закончили вытянутую фигуру из белых камней у передней двери.

На тропинке к морю выросла черноголовка.

383

Срезал отростки утесника. В 10:30 за Стивеном прибыл Алан Бек, и они уехали в Рай на праздник в честь Э. Ф. Бенсона.

Я остался дома читать биографию Августина. Затем исправил кое-какие эпизоды в сценарии «Эдуарда II». В книжном Рая я нашел копию счетной книги королевы Изабеллы и читал ее до вечера, пока все не вернулись с домашним печеньем, которые подавали на встрече общества Бенсона.

Очередной холодный, ветренный день; над атомной электростанцией повис морской туман. В три часа до нас донесся ее грозный икающий рев.

В Сент-Мэри на подсчет Т-лимфоцитов и беседу о зидовудине. Врачи хотят, чтобы я его принимал.

ХБ заканчивал печатать сценарий «Эдуарда», а я сидел на кровати, проверяя текст.

В одиннадцать отправился в Working Title с первым наброском «Эдуарда II». На входе встретил вечно спешащую Дебору. Сары нет — дни, когда мы вместе убивали время, давно прошли. Отдавая материалы, я стоял в трех шагах от двери. Никто не предложил ни чашки чая, ни стакана воды.

Спускаясь в лифте, я вспомнил сделанное за обедом замечание Колина Маккейба, что в кратких жизнях английских кинокомпаний существует вполне определенная модель:

внезапный успех с маленьким фильмом медленно исчезает под давлением финансов. Сара однажды сказала, что хотя у них есть деньги, сложно отдать их для такого проекта, как «Эдуард».

384

Глаза чешутся, мир вокруг расплывается.

Отчаяние — смертный грех, говорит Аврелий Августин. Он нанес больше вреда, чем многие другие.

Святой Дерек Дангенесский, отшельник в пустыне болезни.

Сейчас я пытаюсь угадать свою температуру. Не подсказывайте, я и сам знаю — тридцать семь и четыре.

Джулиан предлагает, чтобы ко мне приходили друзья читать вслух. Не могу представить своих друзей, сидящих с биографией Августина и путающихся в перипетиях его войны с пелагианством во время распада империи.

Слепой, как летучая мышь, он решил найти дорогу с помощью сонара, двигаясь по пустой странице крахмальной белизны. Тихая, как соленые озера, ослепительная белизна расстилалась до самого горизонта.

Волны ледяного сульфадиазина разбиваются о далекие берега; мы прорвались сквозь метель таблеток и радужное конфетти змеиных ядов, острозубых, словно гадюка. Слова, больше не привязанные к строкам рассказа, убегают и повисают по углам в ожидании возможности выскочить из словаря, вернуть первичный хаос. Изумрудное яблоко лежит на прикроватном столике; мое воображение разрушило его совершенство — пульсирующий морской анемон в глубинах зрительного поля, призрачно зеленый на полосатом волокне древесины. Зеница ока.

Кто-то говорит, что потеря зрения — страшное дело. Нет, если у вас есть безопасная гавань в море теней. Хотя это неудобно. Если вы проснулись в темный день, сможет ли воображение, которым вы прозреваете путь, вернуть вас назад?

Весь день тикает капельница. Сульфадиазин сражается с кистами, возвращая мне второе зрение. К пяти вечера начи-

нается мигрень. Когда я приезжаю на сканирование мозга, по радио играет тема из «Смерти в Венеции».

390

Комната ожидания с сотней оцепеневших людей, которые выглядят так, словно здесь состарились.

Проверка зрения. Послали в глазную клинику. Медсестра резкая и неприветливая: «В Сент-Мэри это делают слишком часто». Я не сдался и, улыбаясь, ответил: «У меня направление. Обо мне напишут статью в BMJ». Она неохотно вскрыла

конверт и сказала: «Первый этаж».

Шли минуты, я ждал своей очереди в этой печальной комнате, испытывая замешательство. В лифте встретил Эда, он говорит: «Опять я здесь». Вчера, когда я пил чай с друзьями, у моего соседа случился сердечный приступ. По словам сестры, сейчас с ним все в порядке. В коридоре молодой человек суетится подле своего друга, которого только что привезли: «Он — моя жизнь».

Зрение вернулось, я могу читать. Хотя на периферии остались серые круглые тени, а от лекарства — дезориентация и головокружение. Фиона говорит, что меня выпишут в субботу. Я окреп, набираю вес, но чувствую себя инвалидом. Не могу поверить, что когда-нибудь снова стану здоровым. Лекарства вызывают сыпь. Я буду принимать их до конца жизни, а сколько она продлится?

Лилии, которые прислала мне Линн, простояли восемь дней.

Женщина медленно ведет слепого ребенка вниз по лестнице. Целую вечность вы смотрите на маленькие яркие огоньки

инажимаете кнопку каждый раз, когда они вспыхивают

игаснут. Я путаюсь, мои глаза закрываются от антигистаминов. Око за око. Возвращаюсь в комнату ожидания. Ребенок переворачивает страницы книги: «Мама, что это такое? А это?» — настоящий Ад в «За закрытыми дверями». Мы ждем хирурга. Таблетки высасывают кровь, сила утекает, как песок в песочных часах. Юноша семнадцати-во- семнадцати лет остановился в проходе моей комнаты. У него была передозировка. Снаружи его палаты целый день сидит медсестра с книжкой в руках.

391

День за днем я лежу здесь, привязанный к капельнице с сульфадиазином. Сквозь озоновую дымку сияет солнце.

В шесть оно переходит на другую сторону здания и заглядывает в мое окно. Я читаю газету, страницу за страницей, скашивая глаза и расчесывая зудящие места. Парнишка, потерявший рассудок, бродит по палате и приходит смотреть на меня, без движения застыв в дверном проеме. Я закрываю жалюзи от солнца.

Приехал Ричард. Мы долго разговаривали о зидовудине

идиданозине. Возможно, низкие дозы зидовудина помогут меня стабилизировать. Жаль, что я не принес видеокамеру

ине записал последние проведенные здесь недели. Тридцать градусов в тени, и текст в газете расплывается. Я вновь начал смотреть телевизор, по часу каждый вечер. Выключаю его, когда возникает отвратительный «ТВ Данте» с его тошнотвортными мудрецами, чьи восклицания еще более непонятны, чем сама поэма. Банальные видеообои.

Переворачивая камень

«Если все повесят свои эго в шкаф, жизнь станет прекрасной», — сказал Питер, когда Нене прикатила обед.

Переворачивая камень

Чего мы не видим, по тому не тоскуем. Питер рассказал, что когда он совершил «каминг-аут», ему сообщили, что он больше никогда не будет работать в Английской национальной опере. Открытость не приветствуется до сих пор, даже в искусстве.

Этим вечером я рассказывал о симптомах своего последнего заболевания группе студентов-медиков. Алмрот Райт, в честь которого названа эта палата, стремился убрать из медицины моральную цензуру. В глазной клинике мою

392