Современная природа

Вечер

Дэвид и Энди развели в дюнах огонь, чтобы завершить съемки «Скитальца». Позже мы уселись смотреть эпизоды «Сада».

Рано утром из Америки позвонил обеспокоенный Донни, друг Говарда, слышавший о моем туберкулезе.

Солнце почти исчезло за облаками. Приветствую прохладу. Прогулялся по Нессу и принес с собой кучу металла и палок, чтобы украсить сад. Рыбаки вытянули сетью большой древний якорь и принесли его мне. Сад становится достопримечательностью. Сильвия пришла полюбоваться ирисами, и я подарил ей отросток розмарина.

Всю ночь шел дождь, внеся в пейзаж цвет. Я прошелся до Лонг Питс. Появились первые желтые ирисы, колючий воловий язык, чертополох курчавый, а у АЭС — щавель, покрывший землю темно-красным цветом.

Кристофер наслаждается мозгами, которые покупает в Сохо, хотя их уже давно запретили к продаже. Он ничего

не знает о коровьем бешенстве. Я представляю его больным губчатой энцефалопатией: он ползает по студии, расписывает из баллончика древние шкафы и хрусталь; исторические реликвии перевернуты и разбросаны по персидским коврам; он испускает дух, как дикая ведьма, безумный шляпник, в лужице пенящихся клеток.

Он пишет, что я свихнулся, но в старой Англии все больше людей прекращают есть говядину. Хотя прошлым воскресеньем в пабе Лидда Нил Теннант и Джон Севедж ели ее с удовольствием. Нет, спасибо, я выбрал свинину.

я посадил три года назад и которые пытались взойти все первое лето, превратились в растения полутора метров в диаметре — кипы белых цветов, как у спиреи, растущей вдоль границы болот. В прошлый вторник на закате я ехал здесь по пустым дорогам, глядя на колыхание белых цветов, букет для наступающего лета.

Пальто не снимай, пока не кончится май. Установился северо-

восточный ветер.

Сегодня мне лучше, но всю неделю я чувствовал себя неважно. Печень болит, нервные окончания воспалены таблетками, из-за чего я полыхаю жаром, словно плита; моча стала темно-оранжевой. Волосы торчат во все стороны, как у кошки Лили, корниш рекса. Они стали тонкими и растут под дурацкими углами. Зуд не прекращается: чешется под подбородком и по сторонам ног. Я глотаю пять розовых таблеток и две голубых цвета посуды, которую продавали в Корфе во времена моего детства.

Приезжает Стивен Макбрайт на своем старом почтовом велосипеде; он купит мне газет и вернется к чаю. Я развожу огонь и отваживаюсь отойти от двери на несколько футов. Жара и холод неприятны. Горячая ванна обжигает, оргазм наполнен болью.

Прошлым вечером я пытался читать Шелли, но он ускользал от меня, сосредоточиться невозможно, хотя в последние дни я читал Трелони и Бьяджи. Обратился к истории растений, которая в магазинах Джона Адриана стоит целое состояние. Хотя он выпустил сотни книг, цена многих из них сейчас превышает сто фунтов, поэтому сто двадцать не кажется заоблачной. Так и не купил.

Над Хижиной Перспективы завывает восточный ветер. Громко играют «Торжественные и церемониальные марши» Элгара. Позвонили из Королевского балета и сообщили, что

воктябре в Гала они восстановят «Джазовый календарь». Еще один долгий разговор с Энни Леннокс о песне Кола

Портера. Я никогда ее не встречал, но мы беседовали, как 365 старые друзья; увидимся в понедельник.

который наверняка где-нибудь украл. Когда Стивен спросил, может ли он чем-нибудь помочь, парень спрыгнул с дороги, накрыл одеждой свою добычу и пробормотал, что с ним все в порядке. Мы оба о нем помечтали.

Собрал несколько свежих луковиц чеснока. Разложенные на столе, они придают кухне профессиональный вид.

Я сижу, как страдающая запором вдова. Яйца болезненно чувствительны, и я присаживаюсь на самый краешек стула.

Цветут полевой клевер и смолевка. Смолевке нравится сухая погода, но распустившиеся маки маленькие и невысокие. Расцветают другие растения: стальник, льнянка, ромашка, белый и красный клевер, аистник обыкновенный, сладкогорький паслен, ястребинка волосистая, лапчатка, очный цвет и повилика.

Приехал Джулиан с тремя студентами из Оксфорда, которые взяли у меня интервью для The Word. Я кашлял и выплевы-

вал слова, не все из них слишком вежливые. После мы поели в Demetrio.

Сегодня я едва открываю глаза. Ветер стих. Я встал в одиннадцать и все утро стукался о мебель под музыку

Фрескобальди. В три свалился в постель еще на три часа. Не брился. За стеной напевал Стивен, у него очень приятный голос. Сейчас вечер, половина восьмого, и солнце светит так

ярко, что на запад невозможно смотреть. Море аквамариново синее, фарфоровое небо пронизано розовым.

Целый день разговоры крутились вокруг парникового эффекта и ВИЧ. Мы со Стивом знаем несколько пар, которые занимались сексом, пока не заразились оба. Кто за кого должен нести ответственность? Как это ни ужасно, ответственность всегда на тех, кто достаточно смел, чтобы сделать анализ. Получается, всегда они виноваты?

369

Ночной пот, волосы мокрые, голова к утру замерзла. Сил нет совсем. Попытался выкопать погибшее растение и свалился. Дойти могу только до конца сада.

Сад выглядит ярким и веселым. Калифорнийские маки переливаются на солнце, темно-синий шалфей, гвоздики. Растут капуста и люпин. Стивен разделся до пояса. Я мерзну в зимнем свитере и куртке.

Звонил Аласдер, у него полный хаос.

Задыхаюсь, как столетний дед.

Из куколки вылез красный адмирал и летает подле кухонного окна.

В пять Дерек Б. повез меня обратно в Лондон. Чтобы дойти от церкви Святого Эгидия до двери дома мне понадобилось десять минут. От станции я бы дойти не смог. Звонки в дверь, телефон не умолкает.

Я вижу словно в замедленной съемке, как падает стакан, разлетаясь на тысячу осколков. Невероятно долго. Идут дни. Это петля или клип?

Йорис Ивенс, задыхаясь, бредет по пустыне в поисках ветра. Астматик. Детская астма привела меня на берег моря

вБексхилл, к бабушке Мозель. Едва дышал в гостинице. Сейчас я не могу двигаться. Если пошевелюсь, начну

кашлять так, что дыхание остановится, и начнется паника. Воспаление легких играет на шипящих и скрежещущих трубах. Саймон Уотни говорит, что это «последствия слабости». Чего еще надо? Воспаление легких и туберкулез. Смогу ли я это выдержать?

370

Призрачные летучие мыши одышки устраиваются на ночлег в моих легких. Кислород свистит в носу, как вода в кабинете стоматолога. Нет ничего более ужасного, чем задыхаться во время кашля. Охваченный бархатными крыльями мышей, я отбрасываю одеяло. В конце фильма Йорис находит

впустыне ветер. В мою руку вливают септрин, укол в артерию для забора крови жалит, как пчела. Пневмоцистис — пока они найдут, в чем дело, вы успеете от этого умереть. Я мог бы просто потерять сознание от асфиксии.

«Вам нужно время, чтобы поправиться». Внизу туберкулез, наверху пневмония, батарея таблеток растет. Химическая свадьба. Малейшее движение угрожает отключкой. Я лежу, глядя в потолок. Не могу повернуться ни влево, ни вправо. Сплю, словно покойник.

Слава Богу, что не увидишь собственные похороны. Не закончится ли все это безвкусным белым мрамором или куском черного парбекского, как те старые гробницы

вцеркви Ромни с тонкими буквами от руки? Пробегают медсестры. Здесь не хватает персонала. Врач волнуется, что солнце исчезнет до выходных. Я говорю: не стоит беспокоиться — до выходных оно успеет надоесть.

На краю постели сидит огромный ХБ, щекочет мне ноги, ест орехи и фрукты. Розовые пионы в большой вазе распространяют по палате приятный аромат.

Майк О’Прей получил заказ от Колина Маккейба из Британского киноинститута написать книгу о моих фильмах.

На пересечении Грин-лейн и Рикмансворт-роуд в доме, которым управляла мать-тиран, жили тети Фил и Ви. По слухам моего детства, их мать очень обрадовалась новостям о крушении «Титаника», поскольку на нем утонули женихи ее дочерей.

371