Современная природа

я спросил, можно ли поговорить с доктором Дженни. Она назначила мне капельницу с физраствором.

В десять вечера Ким, Хилари и доктор Дженни подключили меня к капельнице. По руке побежала холодная вода. В два ночи температура вернулась к норме. Генерал скрылся

вживоте.

Ночью не спал, дремал и думал об «Эдуарде II».

Утром проснулся с ясной головой. Неужели у нас получилось? Меня отсоединили от капельницы, я принял ванну

ипобрился со скоростью улитки и тщательностью солдата. Пришла Гэй с йогуртами. ХБ принес отличную пижаму, Тильда — синеву небес. Сегодня я вполне себе в норме, одет в белую футболку и пижаму цвета берлинской лазури

икармина.

ХБ лежал рядом до полуночи и помог принять ванну.

Воскресенье

Часы обманывают, но время здесь летит. Сбивая температуру, я превращаюсь в жонглера утра и вечера. Я сгоняю ее тремя таблетками аспирина, а когда с меня начинает лить пот, притворяюсь, что нахожусь в Фейрлайт, в прекрасном лесу, где цветут колокольчики, или на утесах за Винчелси, под огромными старыми деревьями, где танцуют и сверкают ручьи, растет мох и сотни диких цветов.

На этой неделе я исследовал свое тело, познакомившись с ним впервые в жизни. Я научился расслаблять каждую мышцу, чтобы нигде ничего не напрягалось.

Сегодня я контролирую генерала, хотя температура выше тридцати девяти. Ел немного, но все же ел; йогурты, которые принесла моя сестра, успокоили желудок.

Так или иначе, я в хорошей форме. Невероятная любовь моих друзей и их советы помогают мне держаться.

Тина, которая сегодня утром меняла мне повязки, родилась в Фолькстоне и отлично знает Дангенесс.

334

Понедельник

Все как во сне. Днем увезли на бронхоскопию. Сперва усадили на кровати вертикально прямо; обезболивающую жидкость, розовую, со вкусом старого пива, пришлось вдыхать через обе ноздри, чтобы она прошла в горло. Эффект онемения был мгновенным. Затем мне сделали серию коротких уколов, дали валиум и снотворное, чтобы я расслабился, но не уснул. Пробу брали через нос — все так суетились, что

я ожидал худшего, но ощутил просто странную щекотку там, где меньше всего ее ожидаешь.

У прибора был еще один глазок, и мне дали посмотреть. Удивительное дело — заглядывать внутрь легких, следуя поворотам бронхов; обезболивающая жидкость стекала вниз, и мимо проплывали пузырьки. Затем врач сказал: «Сейчас вы увидите, как бьется ваше сердце». И точно! Хотел бы я, чтобы оно билось подольше.

Вторая половина дня прошла довольно вяло. Мне не нравятся галлюциногенные лекарства, и когда к вечеру валиум прекратил свое действие, я вздохнул с облегчением.

Приехал ХБ, и мы прекрасно провели время. Не унываю.

Вторник

В палате работают дружелюбные люди, которые общаются с нами без всяких формальностей. Если вы не хотите чего-то делать, никто не будет на вас давить. Все улыбаются

исмеются.

Яочень слаб, едва пишу. Все чувства и ощущения усилены. Когда мою голову, замечаю пузырьки в воде; они кажутся мне галлюцинацией. Как и пища — кукурузные хлопья, йогурт и черника; я ел ягоды по одной, такие они вкусные.

Люди приходят и уходят. Врачи до сих пор не нашли причину происходящего, все тесты с отрицательными результатами. Антибиотики медленно снижают температуру: сейчас у меня тридцать восемь, а было сорок.

В день я потею два раза, выпивая аспирин на пустой желудок. Последние две таблетки сбили температуру до три-

335 дцати шести. Постель вся мокрая, но я решил радоваться,

а не бояться. Это как наслаждаться дождем, не прячась в укрытии.

Среда

Очередное потение в предрассветные часы. Сегодня будет ультразвуковое сканирование, поэтому никакой еды и питья. Над кроватью знак: НЕ КОРМИТЬ.

Я похож на арлекина — ХБ купил мне множество ярких пижам. Сегодня я в сине-зеленой. Вчера был в розово-голу- бую бледную полоску. Он сказал, что принесет еще.

Сумел прочесть газету от начала до конца. Продолжаю приходить в себя.

НЕ КОРМИТЬ. Голодное утро.

Приехала Линн, счастливая, улыбающаяся, рада вновь побывать в Лондоне. Она здесь на неделю вместе с детьми, принесла мне прекрасные гиацинты.

Ультразвуковой сканер проходит над всем телом; меня обильно намазали смазкой, чтобы аппарат легко скользил,

и— о чудо — возникает изображение печени и селезенки. Врач был поглощен работой, и я с ним не разговаривал.

Впалате я лег, опираясь на подушки, а температура продолжала расти. Сейчас она тридцать девять, и я начинаю вскипать в вечернем бреду. В восемь я принял три таблетки аспирина и начал потеть. Приехал ХБ. Я вымылся, расслабился, и в одиннадцать, когда он ушел, вновь чувствовал себя человеком.

Врачи смеются, когда я говорю, что эта болезнь психосоматическая, но я уверен — ее началом послужило письмо Мойры. Она рассказала о невероятно жестоком поведении отца: в четыре года он кормил меня насильно, с криками

ивоплями, топаньем ног, а один раз даже выкинул из окна, пока мама, белая от страха, протестовала: «Лэнс, хватит». Теперь я понимаю, почему бо´ льшую часть времени проводил

с бабушкой. Все, чтобы сломать модель.

У меня всегда был неважный желудок: его обследовали, но так ничего и не нашли. Насыщенная поездка в Польшу, а по возвращении — срыв. Теперь все хуже; возможно,

Он стриг газон прямыми линиями, проклиная каждое дерево и растение, нарушавшее решетку его тюрьмы. Затем он вез меня обратно в Лондон на скорости сорок пять километров в час, не быстрее и не медленнее. Он ругал каждого мотоциклиста, сбивавшего его с ритма. По шоссе он полз, как улитка, на Риджент-стрит был лихачом.

Он водил машину, ходил под парусом, а его усы, закрывавшие маленький шрам, придавали ему пугающий вид. Он никогда не говорил о прошлом — для нас оно было закрыто.

В1978 году он переехал из Лимингтона в Хэмпшир. Там он прожил еще восемь лет, один, в уродливом одноэтажном доме из красного кирпича под названием Меррифилд. Я приезжал к нему лишь раз. Встретив меня на станции, он первым делом спросил: «Когда ты уезжаешь?» Он позволил мне ненадолго войти в дом, выпил со мной чашку чая за столом на газоне, после чего мы пошли обедать в местное кафе.

«Добрый день, коммодор, как поживаете?» Отец разглядывал меню в монокль, смотрел, как я ем, а потом посадил на поезд в Лондон.

Вследующий раз, когда я его увидел, он с гордостью сказал: «Дерек никогда и ни о чем меня не просил».

Вночь, когда он умер, мы с сестрой разбирали вещи

вего доме; зазвонил телефон, и нас вызвали к его постели. Несколько месяцев он находился в больнице Саутгемптона после инсульта, парализованный, но на его лице была улыбка, которую я видел впервые. Было ли это облегчение человека, который никогда и никого к себе не подпускал? А теперь внезапно стал зависимым во всех своих нуждах?

Тихое приветствие в доме престарелых, подъем по лестницам, чтобы увидеть его без сознания; надо ли мне с ним говорить? Нет, слишком поздно; малейшая эмоция стала бы мелодрамой. Для эмоций в этом пригороде не было места, а теперь слишком поздно их изобретать.

Внизу мы организовывали похороны, разговаривая с женщиной за стойкой, которая едва могла скрыть отвращение из-за скорости, с которой все это делалось, и того, что мы с сестрой оставили все на них.

340

Когда мне исполнился двадцать один год, отец подарил мне счет в банке, аттестат и оплаченные счета за образование, которое сделало меня «англичанином». Я вырос в традиции, которая высмеивала жителей колонии. Акцент? Отец утратил свой в юности, летая и сражаясь, чтобы спасти Старый Свет — первая бомбардировочная миссия войны, крест «За боевые летные заслуги» с планкой.

Впрочем, отец верил в свою неполноценность, поэтому всегда стремился выигрывать. Сотни серебряных и оловянных трофеев не приносили удовлетворения и складывались в темный чулан под лестницей. А еще был чердак — почему бы не взять то, что было уже у кого-то взято? Отец «коллекционировал» древности и продавал их с выгодой в Phillips, но отличие состояло в том, что коллекционирование моего отца было тайным. Деньги не переходили из рук в руки; он воровал — воровал у своих друзей и родственников. Все, что блестело или что было дорого.

Обручальное кольцо моей матери. Свадебные подарки моей сестры. Игрушки внуков.

Меррифилд был полным хаосом, за занавесками скрывался невероятный бардак: бутылки виски, шоколад, туалетная бумага, все, что можно было выгрести из ящиков и шкафов — хоть смейся, хоть плачь, — но за это мне удалось полюбить своего отца.

Бесконечная скука Нортвуда стала единственной опорой моего взросления. До пригорода не долетало эхо разгневанных молодых людей. Только шум газонокосилок и разбрызгивателей в жаркие летние вечера.

Наступал закат тщеславных имперских амбиций, что возвели эти дома у Шато де Мадрид, ныне ядерной штабквартиры НАТО, где друзья моего отца занимались Кнопкой

иследили за обратным отсчетом.

Болячки на коленях от приключений, катание на коньках

под звуки Штрауса на Уэмбли — наше самое дальнее путешествие; нас сдерживало незнание, никак не связанное с высокими и низкими оценками, которые мы получали в августе. По телевизору шли «Билко» и «Люси», в кинотеатре

341