Современная природа

Вышел на улицу. Глазные капли сделали окружающий мир психоделичным. Люди таращатся, рабочие шутят, я словно

вполусне. На солнце едва вижу. Вернулся, принял ванну.

Питание все еще небольшая проблема.

Ночь была очень беспокойной: строил планы.

Пришел Кен, принес журналы.

Книга Джексона Поллока — настоящий подарок, но слишком тяжела для больничной постели. От нее болят руки.

Эндрю принес чеснок — прогоним прочь микробов. Позже приходят Спринг и Роберт.

В понедельник меня выписывают. Спал гораздо лучше, хотя стопы парализованы от боли из-за массажа Тильды и сильно воспалены пролежни. Вечером был ХБ. Страшно устал.

Пятница

Встал в шесть, сам сделал завтрак, надел брюки, свитер

ипод дождем, по холоду, отправился за газетой.

Тощий, как кочерга, я едва плелся по улице — думаю, зре-

лище было еще то.

Ослеп от недель телевизора, в памяти не задерживаются даже научно-популярные программы. Тупые, бесконечно повторяющиеся новости и реклама.

Расстройство желудка продолжается, внутри болит и крутит. Остальное сегодня в норме. Могу есть, хотя это настоящая пытка.

Пришел Дики и повез меня прокатиться. Глаза сверкают, но воспаленные пролежни болят и чешутся.

Пасха.

Планирую домашнюю революцию.

развернуться; дом из металлолома и веток, вмерзший в острые ледяные поля, по которым я когда-то бродил.

За ночь стекла покрывались морозными узорами, хризантемы застывали в замерзшей воде — розовое со льдом.

Долгими дождливыми вечерами я сидел со своими кактусами, возводил кристальные сады из набора юного химика и запускал в ванне бумажных рыб, которых потом приклеивал к стенам.

Долгие дни в Уотфорде, когда я возвращался из лавки старьевщика с маркой, книгой или маленькими рисунками. Там меня учтиво обхаживала древняя, близорукая и седая, как простыня, хозяйка, похожая на Панча.

Вечером на автобусе мимо газового завода и старых гидротехнических сооружений с их выцветшим камуфляжем.

Альбом с марками я потерял, кактусы отдал.

На Уэмбли катался на коньках, по выходным ездил с отцом, у которого было плохое настроение. Дни юности незрелой. Вечера в саду, где я рисовал углем цветы или изображал Армагеддон в виде римского тимпана, полного извивающихся фигур.

Никаких мыслей о сексе — лишь неопределенные подруги. Чудовищная скука. Только цветы, горечавки и прекрасный семпервивум.

Выходные в Сивью, нет хуже печали. Плавать было здорово, но остальное — посиделки со странными загорелыми яхтсменами и утомительные визиты в Блэкганг Чин, где однажды я видел гадюку. Над крышами домов пролетают «Вампиры» ВВС — однажды пилот перевернул самолет

ирухнул в море.

По ночам стреляли кроликов в свете фар.

Сбивали ворон из пневматики — невероятно об этом жалею. На моем счету две.

Удалили гланды в Холтонском госпитале ВВС, в палате, где лежали вернувшиеся из Кореи солдаты без рук и ног.

В Пакистане сад стал fauve, фиолетовый и алый от буген-

355 виллий; огромные бабочки, алые с черным махаоны.

Я коллекционировал бабочек, но однажды ночью целая армия муравьев проглотила их вместе с чучелом павлина, привезенного с севера. Последнее крыло исчезло на полу. Вечерами я наблюдал за черепахами, которые выбрасывали фонтаны брызг, перебираясь через волны. Никаких животных; отец

ненавидел собак, хотя у меня была черепашка, которая скоро умерла.

Я рисовал, но не мог читать. Стеснительный, необщительный, с несколькими близкими друзьями, очень закрытый, никакого секса.

Кинематограф пятидесятых, телесериалы, «Скайлон» в Лондоне, открытые планировки, пастель. Кухонные приборы «атомной эры».

Отец наблюдал в Неваде за ядерными испытаниями.

Мы сидели дома и смотрели «Я люблю Люси». «Дик Бартон», «Тайны Кена» — вот и неделя прошла.

Вернувшись домой, мы с Ричардом привели в порядок картины.

дьявольскими хвостами, древоточцы толщиной с палец. Все эти дикие луга давно исчезли.

Сирень в вазе. Кремово-белая роза, прорастающая сквозь старые яблоки. Сбор трав в Холфорде. Большие монастырские тополя у ручья.

В Килве серые ископаемые на илистых рифах у пляжа. Ветер, большой тис, камыши в канаве, высокие итальянские тополя.

Семена и запах бутеня, боеприпасы плюща. Украденные морковь и редис. Кресс-салат в ванной. Созревшая кукуруза, которую поедали в хижине у поля. Вдоль бордюров — ароматные белые гвоздики с зубчатыми лепестками. Стыдливая дикая аквилегия в лесу. Прогулки над деревьями в вышине.

Мой кактусовый сад. Широкие алые французские бобы для засолки. Никакой цветной капусты. Шпинат, редис и латук Мальчик-с-пальчик.

Все это я вспоминаю в 12:30 после ночного пота.

Ричард рассказал, как о его окно билась влетевшая пчела. Утром она лежала на подоконнике полумертвая. Он налил рядом немного воды. Она не пошевелилась. Тогда он капнул меда. Длинный хоботок развернулся, и через десять минут весь мед исчез. Пчела стала блестящей, ярко-черной, глаза замерцали, и внезапно она стрелой умчалась в солнечный день.

Назад, домой, к моему саду.

Вчера ночью с яростной бурей набежали холодные восточные ветра; утром туман рассеялся, принеся яркий, но облачный день. К вечеру похолодало.

Ужасные январские ветра оставили после себя одни разрушения: ракитник погиб, за атомной станцией увяли и пожухли листья приморской армерии; наперстянки вообще

не видно. Посреди моря колокольчиков стоит старый бункер времен войны — выглядит потрясающе. Бетон разрушился,

357 но цветы живут в память о тех терпеливых добровольцах,

что пятьдесят лет назад смотрели отсюда в сторону Франции.

Срезал несколько штук фиолетового ириса, который когда-то рос в центре розовой клумбы.

Какую же радость приносит солнечный свет. Цветут примула, вероника, крестовник, крушина, маргаритка, утесник, дикая груша, фиалка. Примерно пятьдесят маленьких растений, белых и желтых, образуют отдельное пятно — крестовник, песчанка, барвинок — разнообразие, наполнившее ивовые леса; скромные бледно-голубые звезды, ранние незабудки, такие маленькие, что их едва можно различить.

Множество собачьих фиалок, яснотка, вика узколистная, герань. Журавельник.

Маленькие розовые цветы покрыли собой весь берег — монция, пятнистая люцерна (выросла на почве, которую привезли сюда, чтобы строить дорогу для рыбацких лодок), крупка, смирния и еще одно изолированное скопление из десятка растений вдоль обочины — яснотка и колокольчики.

Великая суббота

Квартира пуста. ХБ в Ньюкасле. Спагетти с песто в Bruna, обычно бесвкусные, вкушал как манну небесную — после недель без еды я снова голоден. Меня останавливает темноглазый Оливер, игравший в фильме Джулиана о Пазолини. Я шатаюсь от одной стороны улицы к другой. Стероиды.

Начинаю разбираться с последними десятью годами, когда все места в доме заполнялись картинами и книгами о фильмах. Мы обнаруживаем картины среди одежды, за кроватью, за банками с вареньем и кофе на кухне. К семи все картины, подаренные или купленные, сложены — я собираюсь избавиться от всех них.

Ричарда удивило качество этой сотни полотен и литографий. В шесть мы поехали обратно в Сент-Мэри.

Выглянуло солнце. Мы отправились в долгую поездку взглянуть на здания и сады и приехали в семь. Договариваюсь встретиться с Ричардом утром и, уста-

лый, ложусь в постель. Стопы жжет от боли, кожа трется о выступающие кости. Решаю выписаться утром и не ждать понедельника.

Утро воскресенья, ХБ читает лекцию «Матфей 23» в Бернхоуп, а я сижу в окружении черных пластиковых

пакетов, наполненных (его) одеждой для Оксфам. Под стулом обнаруживаю шесть пар своих коричневых кожаных ботинок, покрытых пылью, которые я купил в секонд-хенде и которых хватит мне до самой смерти. ХБ давно невзлюбил мои пыльные ботинки, но я, прибираясь, заметил, что его коллекция значительно превосходит мою: у него целая батарея Doc Мartens и аэродинамические Travel Fox, которые он очень любит.

Разбираю ящик под старым готическим электрокамином, который замыкает и искрит, каталогизирую бумаги для киноархива и сотни пленок Super 8 семидесятых годов для Джеймса. Может, мы сделаем из этих обломков фильм, «Glitterbug». Джон единственный, кто понимает, насколько

359 точно это название: «Glitterbest, Glitterati, Glitterbugger».

Вернувшись в больницу, я выписываюсь и возвращаюсь домой, чтобы провести очередную бессонную ночь, ожидая рассвета в легком поту.

Дангенесс

Десять минут я следую за большой пчелой вдоль дороги, разделяющей лес за домом: она жужит, перелетая с цветка на цветок.

Сад пересажен с помощью соседских детей, которые взяли на себя самое трудное — вскапывание.

Дни солнечные, я загорел, стал цвета кофе.

Несс прекрасен, когда над ним поют жаворонки. На новый CD-плеер поставил «Lark Ascending» Вогана Уильямса

исел перед домом, едва водя ручкой в чистом блокноте. Прерываюсь, и на мою тощую руку садится муха.

Маленькая бабочка-червонец исследует желтофиоль, а я смотрю на первые расцветающие колокольчики — белые

ивычурные, словно викторианская невеста.

Великолепный фильм Йориса Ивенса? Мало кто встал на этот путь. Денежные заборы, неподвижные звезды.

Среди камней скачет крошечный крапивник, я едва его вижу. Их два! Перешагиваю через серебристый куст карри. Сотни божьих коровок целеустремленно карабкаются по моим растениям. В этом году тля погибла из-за поздних морозов.

Прогулялся до Лонг Питс: курганы обглоданы кроликами до мшистого бархата и украшены бесчисленными звездами голубых незабудок.

Сад постоянно дарит новые сюрпризы. Сегодня в лаванду нырнула ящерица, а большой уж, гревшийся у края мусорной кучи, изящно извиваясь, уполз прочь.

Alastair Little’s — любимый ресторан Джеймса. Его знают все официанты. Майкл — мой старый приятель. Еда великолепная, клиентура богатая, лучшего сорта, несгибаемо несущая бремя успеха. Если вы хотите видеть уродство, притворяющееся нормой, идите в Сохо. Дни Мюриэль Белчер, «французского», эксцентричности и творчества давно ушли. Рестораны сейчас так дороги, что никто не может позволить их себе без большого счета в банке. Помните дюжину стульев у мадам Моры? Розовая свинка в окне, ее дочери готовят овощи и лучшие фруктовые пироги. Там могли есть даже студенты.

Все ушло. Это не упражнение в ностальгии, это факт. Старые магазины закрыты. Vinorio за ставнями. Ползучее «облагораживание» уличных тумб и пешеходных участков; брусчатка Йорка покрывает старые выбоины.

Таблетки и эйфория после застенков больницы пробудили во мне яркие образы. Майкл спрашивает, как мои дела.

«Отлично», — говорю я, но потом начинаю рассказывать о состоянии государственной системы здравоохране-

361 ния. Когда мой вес упал ниже шестидесяти килограммов

и я каждый день потел, пришлось ждать три недели, чтобы сделать сканирование, а милая Вирджиния Боттомли, младший министр здравоохранения, присев на кровать, сообщает, что все становится только лучше, не слыша советов, что дают ей те, кто здесь работает. И как такая обаяшка может быть такой глухой?

Я кричу это на весь ресторан — клиенты замирают, подсчитывая медицинскую страховку: хватит ли им на лондонскую клинику?

Возвращаюсь домой, покачиваясь и едва переставляя ноги, но рад, что устроил эту сцену. Таблетки освобождают — никто не стал делать мне замечаний.

Здесь страшно холодно, ветер меняет направление на северное. Читаю прекрасные письма Хораса Уолпола, живые

иполные хорошего настроения:

Я разжигаю большой огонь и чувствую тепло, глядя на улицу, убеждаясь, что лето в Англии ограничивается этой уютной комнатой.

Парниковый эффект оставил нас во власти холодных ветров и моросящих дождей.

Около пяти пьяница, идущий по Олд-Комптон-стрит в слепящем солнце, останавливает меня и, улыбаясь, говорит: «Сынок, я хочу дать тебе два шиллинга». Я очень удивился, поскольку моя рука уже шарила в кармане в поисках мелочи. Он дал мне два шиллинга, я поблагодарил, и он сказал: «Хороший денек». «Да, — сказал я. — Солнечный».

5-е, суббота. май 1990