Современная природа

«Ламбда» надеется это изменить, но у них совершенно нет денег. Единственная надежда — Запад: финансирование ВОЗ или голландских гей-групп.

После встречи мы прошли через парк к театру посмотреть изящную, но бесконечно скучную работу Кантора. Здание театра — смертельная ловушка с огромной толпой и одним маленьким выходом; клаустрофобия на все сто. Аня едва не потеряла сознание. Уже два дня мы живем на кофе и пирожках.

Славек и его приятель Юрек отвезли меня в Национальную галерею на выставку Микоши.

Здание в ужасном состоянии; кажется, его забросили со времен постройки в тридцатые годы: разрушенная, потрескавшаяся архитектура прямо с чертежной доски Шпеера. Внутри — выставка сотен портретов кисти экспрессиони-

стов. Микоши подписывал свои работы наркотиками, кокаином и кофе. На одной «Музыка и пиво». На других давно забытые стимуляторы.

Выставка готической скульптуры четырнадцатого века из раскрашенного дерева, фигуры большие, неестествен-

ной величины. Самое мучительное распятие, какое я только видел, похоже на груду гниющего мяса.

В старом городе поели вкусной индейки. Остаток дня провели в кино.

«Юбилей» прошел с большим успехом: фраза «Это трагедия, что социализм и свобода невосместимы» вызвала одобрительные возгласы, а «Пятьдесят миллионов копий „Paranoia Paradise“ проданы в Москве» — аплодисменты. В конце я был убежден, что, как говорил мой доктор Арнольд Линкен, это лучший британский фильм семидесятых. Гораздо более осмысленный, чем неуклюжий «Себастьян».

316

Остаток дня смотрел фильмы на Super 8, которые мне принесли студенты, и дал длинное интервью Славеку о том, как быть, если у вас положительный анализ на ВИЧ.

Здесь столько нужно сделать, и так мало для этого требуется. Кампания за безопасный секс стоила бы всего восемь тысяч фунтов.

Подошел прекрасный темноглазый актер, не говорящий по-английски, и встал рядом. Надо будет до отъезда узнать его имя.

Завтрак в старом городе, великолепный сок из красной смородины. На станции рядом с Дворцом культуры мы встретились с операторской группой. Этот «свадебный пирог» был подарен Варшаве Сталиным, гигантский готический каприз с классическими портиками, статуями и трафаретным граффити: «Валенсу — в Кремль, Гавела — в Сибирь, Кастро — в Ад».

Станция в последней стадии разрушения: разбитые лампы и мостовая, всюду граффити. На огромном знаке написано: «Ливерпуль говно». Все проходы заняли уличные торговцы, которые продают пиво и сигареты. Группа старых музыкантов что-то играет; люди на костылях, пьяные хулиганы.

Затем переходы превратились в площадь отеля «Маркофф»: яркие, чистые валютные магазины и швейцар, запретивший снимать это богатство. В Кингс-Кросс все наоборот: полиция убирала бродяг подальше от камеры, утверждая, что они разрушают корпоративный образ.

Мы сняли старые фургоны, с которых продавали яблоки и сигареты. На станции случился забавный инцидент: когда

оператор направлял камеру на белый лист бумаги для выравнивания белого, за ним оторопело наблюдали две цыганские девушки. Они решили, что он ее снимает.

Через дорогу — посольство Британии: расписанные стены и ковры, столы, папки, плакаты в рамках, туалетная бумага.

317

Позже в кинотеатре я дал перед камерой часовое интервью. Затем показали «Angelic Conversation». Потом второе интервью для популярной программы, и еще одно, с молодым студентом киношколы, а следом — фотосессия с Вайдой, который пришел посмотреть «Караваджо». Он широко улыбался. Сейчас он сенатор и говорит, что молодежь вернет кино к жизни.

Симпатичный студент-актер очень хочет, чтобы я пришел на встречу. Он критикует Вайду. Оказалось, мы оба знаем французский на школьном уровне, и зовут его Петр Субодник.

Он везет меня темными дорогами к группе высоток, где отключено электричество. Мы забираемся на шестнадцатый этаж и прибываем в полночь. Кружится голова, мысли путаются. Меня усаживают в кресло, и вновь начинаются вопросы: фильмы, Польша, Германия, объединение, политика. Они все «политические», но никакой партии не принадлежат.

Разговор заканчивается на ВИЧ — тему затронул я сам. Это рождает смущенную тишину, улыбки исчезают. В два часа утра, когда горит свеча, а в окно стучит яростный ветер, они похожи на потерявшихся детей. Внезапно зажигается свет,

инапряжение исчезает.

Подобных встреч с обменом идеями в Лондоне почти нет.

Музыка здесь настолько громкая, что никто больше не слышит слов.

Позже музыка гремит в такси. Водитель говорит, что он — единственная дискотека Варшавы. Мои друзья соглашаются: ночью здесь совершенно некуда пойти. В два часа улицы пусты.

На углу буянит пьяный старик, а его укутанная жена покорно за ним наблюдает.

осредневековых английских алебастровых скульптурах — у них есть одна, — и это удивительно, что мы хотим снять выставку, которая так ему нравится. Он находит книгу

опольском готическом искусстве и с поклоном вручает ее мне.

Погода изменилась — Метек говорит, что здесь больше гроз, чем на Западе. Я сижу на садовой скамейке перед университетом и даю длинное интервью о ВИЧ и эмоциональном влиянии собственного положительного анализа. Когда мы заканчиваем, я весь продрог.

За университетскими воротами кипит жизнь: со стендов продают некогда запрещенные книги, по улице с барабаном в руках марширует молодой человек, идя перед старой побитой машиной; надписи на ней утверждают, что это коммунистическая партия.

Сегодня в университетском союзе встреча Plas и «Ламбды», где мы обсуждаем положение ВИЧ-

инфицированных в Польше. За четыре часа парламентских дебатов о СПИДе гомосексуальность упоминается четыре раза. Здесь ее не признают. Восемьдесят процентов инфицированных — наркоманы. Положение геев скрыто, исключено из статистики.

Католицизм, презервативы; эти милые люди пытаются найти свой путь в новом мироустройстве, подыскать слова, сформулировать планы. Мысль о том, что надо действовать, здесь в новинку. Как? Против кого? Где? Нет финансирования. Plas надеется открыть хоспис.

Когда встреча закончена, мы возвращаемся в театр, где я отвечаю на многочисленные вопросы.

Встал в пять, чтобы успеть на самолет.

Вернувшись домой, свалился с головной болью и спал с перерывами весь день. ХБ после монтажа пришел в два часа ночи.

319

В десять приезжает Дики Салмон, и мы ужинаем в греческом ресторане. Айзек Джулиен создал в США целое событие вокруг приема «В поисках Лэнгстона». Семья Лэнгстонов возражала против фильма.

Питер и ХБ почти закончили предварительный монтаж. Еще два дня.

Большая часть просто замечательная, но какое же облегчение, что все закончено. Нам надо переснять два эпизода, испорченные ужасными съемками; это породило споры о некомпетентности работавшей над фильмом команды. Все улыбаются, но на самом деле орут друг на друга.

Разгреб гору почты и в девять завалился спать.

На поезд в Эшфорд. Ветер восточный, холодный солнечный день. Жаль оставлять ХБ за монтажным столом.

Утром обегал все магазины, закупая продукты, и оставил половину того, что собирался взять. Оставшееся потащил на станцию. В поезде без особого удовольствия читал Independent. И письма. Прекрасное письмо от вдовы Майкла

Пауэлла, благодарящей меня за появление в The Late Shоw. Еще одно письмо от тети Мойры с рассказами о детстве:

Думаю, мне следует рассказать тебе кое-что еще. Когда Беттс (моя мать) была молодой, ее воспитывали в строгости согласно нравам того времени. Ей не разрешали оставаться наедине с мальчиком, пока того не одобрят отец и мать. Поэтому выбор был очень мал, и твой отец — практически первый и единственный ее друг. Мне повезло избежать такой жизни, поскольку после войны все очень изменилось.

Твой папа был очень странный человек. Тебя действительно было невозможно накормить, и он заставлял тебя есть насильно, поэтому завтраки, обеды и ужины часто становились настоящими сражениями.

320

Интересно, что ты так много помнишь об Италии. Мы с Беттс использовали тебя как переводчика. Когда ты увидел Колизей в первый раз, то сказал, что его «разбомбили».

В Эшфорде я сел в такси с водителем-индусом, который встревожил меня своими настойчивыми разговорами о радиоактивности. Он сказал, что никто не заставит его поселиться в Дангенессе — жизнь дороже. Подъезжая к реактору, он сбросил скорость и медленно двинулся к Хижине Перспективы.

В доме очень холодно. Я разжег огонь и вышел в сад. Нарциссы съежились от ветра. Катран чуть подрос, на бузине во второй раз начали распускаться почки.

Растения в зимней осаде. Пока меня не было, ветра заморозили и иссушили их. Несмотря на дождь, они выглядят сгоревшими.

Недолго пел жаворонок, потом солнце исчезло.

Ясделал несколько телефонных звонков, чтобы связать

с«Ламбда» и Plas различные организации, занимающиеся СПИДом. Наступила темнота. Лег до девяти, спал урывками.

Еще один холодный солнечный день. После завтрака прогулялся вдоль берега.

Этим утром второй осмотр сада показал, что за последние десять дней здесь ничего не изменилось. Розмарины на подоконнике покрыты цветами. На передней клумбе расцвели гиацинт и гадючий лук.

Большинство диких цветов чувствуют себя неплохо: глауциум, скабиоза и нивяник в цвету. Пророс лопух, у пижмы

итысячелистника новые листья. Полынь и наперстянка, как

имногие маки, пережили заморозки. У ирисов и лаванды новые листья.

Втри часа на своем маленьком красном автомобиле приехал Тоби. С Дереком прошлись по пляжу, потом заехали в питомник. Ничего не купили: погода переменчива, и шок

от пересадки будет слишком сильным. Подождем еще месяц.

321