Выплаты и льготы. Все виды пособий, выплат и льгот, в том числе и для отдельных категорий граждан

Глава 6. Проблемы законотворчества в СССР в первой половине 1930-х годов

эквивалент понимает как преимущественно трудовой, основанный на плановых началах, поменьше – на договоре»1.

В качестве проблемы революционной законности Стучка называл ведомственное нормотворчество, которое, как он писал, представляло настоящее кустарное производство. «При каждом удобном и неудобном случае эти ведомства выпускают как бы в виде ракет свои проекты новых законов, ибо каждое из этих ведомств имеет свои «ручные станки», свои юридические проекты вместе с их авторами-юрисконсультами»2.

Условием утверждения революционного закона, по мнению автора, был подъем культурного уровня народной массы. Эту задачу Стучка называл самой трудной и наименее понятной. Итак, что же понимал под революционным законом Стучка. Ответ на этот вопрос был следующим: «Доверие, которое питают к партии широкие слои трудящихся, создает в них уверенность, что политическая директива партии и закон как формальное выражение воли господствующего класса в целом не должны и не могут расходиться между собой. Сегодняшние директивные постановления партии – это завтрашний, даже сегодняшний революционный закон (выделено мной. – О.М.). Конечно, полностью это относится только к центральным директивам, ибо у нас имеются только общеобязательные законы»3.

Таким образом, Стучка попытался разработать свою концепцию права, проанализировав состояние права в 1930 году. Такой анализ привел его к отождествлению революционного закона с директивой партии. Вероятно, для такого вывода у Стучки были некоторые основания, но все же вряд ли такой подход можно считать правомерным.

Еще одной попыткой рассмотрения проблемы закона и законодательства в духе политики начала 1930-х годов была статья сотрудника Института советского строительства и права М.Д. Резунова. Он писал, что «ключ к пониманию роди советского закона находится в правильном представлении о взаимоотношении партийной директивы и советского закона»4. С точки зрения Резунова отождествле-

4Резунов М.Д. Советский закон на новом этапе нэпа // Советское государство и революция права. 1930. № 4. С. 31.

321

Часть II. Законотворчество в СССР в первой половине 1930-х годов

ние партийной директивы с советским законом означало подмену диктатуры пролетариата диктатурой партии.

Говоря о новых представлениях о советском законе, которые стали появляться в литературе в начале 1930-х годов, необходимо указать на практику подготовки нормативно-правовых актов, издававшихся от имени советских и партийных органов, которая появилась именно в этот период. Данное обстоятельство может считаться одной из особенностей нормотворческой деятельности Советского государства в первой половине 1930-х годов. О том, как происходила подготовка таких актов, можно, например, узнать из переписки Сталина с Кагановичем1.

Как уже отмечалось, ведущими теоретиками права в то время были коммунисты, активно занимавшиеся практикой, П.И. Стучка и Е.Б. Пашуканис. Именно они стали основными участниками дискуссии в начале 1930-х годов, которая происходила на страницах ведущего юридического журнала «Советское государство и революция права», издававшегося Коммунистической академией.

Вконце 1930 года Стучка опубликовал в этом журнале тезисы,

вкоторых пытался дать постановку работы советских юристов. Он писал, что на последнем этапе нэпа выпячивается необходимость связи экономики с государством и, особенно, с правом, следовательно, юрист немыслим без знания экономики. Стучка сетовал на распространение абстрактных методов в юридической науке. Причем под абстрактностью он понимал не высокий уровень обобщения, как можно было бы предположить, а наоборот, отказ от всякой теории, когда в юридической работе удовлетворяются лишь «юридически-логическими» комментариями действующих законов. И, как следствие неразвитости теории советского права, в силе остается буржуазная теория права. В качестве подтверждения данной точки зрения Стучка признавал, что его известная работа «Революционная роль права и государства» была написана в 1921 году под влиянием буржуазной социологической школы.

Чтобы корректировать теоретико-правовую работу, Стучка выдвинул так называемых «трех китов»: 1) революционную диалектику, 2) классовый характер государства и права и 3) тезис о том, что «общественные отношения», а не нормы (статьи закона) являются

1См.: Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / Сост. О.В. Хлевнюк и др. М., 2001.

322

Глава 6. Проблемы законотворчества в СССР в первой половине 1930-х годов

основой права. Кстати, последнее было важнейшим положением его вышеназванной работы 1921 года и является не чем иным, как социологическим подходом в праве, от которого Стучка как будто хотел как-то отмежеваться.

О так называемых «трех китах» Стучки следует сказать следующее. Первые два пункта являлись общими установками для всех советских теоретиков права, когда они пытались создать правовые концепции на основе марксизма. А вот третье положение о том, что не нормы права, а общественные отношения представляют собой основу права, можно считать особенностью позиции самого Стучки, который еще с начала 1920-х годов развивал социологический подход в советском праве. Причем в первые годы после революции его теория пользовалась популярностью. Затем по мере развития законодательства нормативный подход стал вытеснять социологическое понимание права. Однако, как видно, Стучка был верен своей первоначальной позиции и продолжал ее продвигать и 1930 году. Такое упорство со стороны видного советского юриста выглядит не совсем уместным, так как к 1930 году были созданы общесоюзные законы, например, Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1924 года, Основы землепользования и землеустройства Союза ССР 1928 года. Но, вероятно, автор хотел сказать, что существующие общественные отношения не соответствуют их законодательному нормативному регулированию. Пунктом «е» Стучка давал скорее не тезис, а описывал состояние советской юридической науки в конце 1930 года. Он писал: «Наша база стала узкою. Перед нами задачи, не соответствующие нашим количественным силам. Великий перелом в революции требует перелома и в теории права, а мы до сих пор не достигли единства. У нас на основе отдельных фраз идут взаимные обвинения в уклонах и загибах, а соответствующей генеральной линии нет»1.

Итак, статья Стучки показывает, что в стране был кризис теории права. Это подтверждается и тем, что положения Стучки вряд ли можно назвать тезисами для постановки работы ученых-юристов, так как они носят сумбурный характер и мало что дают для теоретических разработок, скорее, представляют собой сетования на плохое состояние дела.

1Стучка П.И. Постановка нашей работы // Советское государство и революция права. 1930. № 11–12. С. 51.

323

Часть II. Законотворчество в СССР в первой половине 1930-х годов

Более развернутую картину состояния советской правовой науки, чем П.И. Стучка, давал Е.Б. Пашуканис в докладе, прочитанном на заседании бюро Института советского строительства и права 10 ноября 1930 года.

Он говорил следующее: «Мы вступаем в период социализма. Мы развертываем по всему фронту наступление на капиталистические элементы. Однако среди теоретиков советского права много носителей буржуазной теории права. Сущность правового уклона Сталин определил как мелкобуржуазный либерализм. Характерными его признаками являются: отрицание непримиримости классовой борьбы, проповедь безболезненного врастания капиталистических элементов в социализм, теория самотека, отрицание возможности активного воздействия пролетарского государства на экономику, отрицание высоких темпов индустриализации и коллективизации, готовность во всякую минуту капитулировать перед рыночной стихией и давлением кулачества, страх перед чрезвычайными мерами, сопротивление лозунгу ликвидации кулачества как класса на основе сплошной коллективизации. Правый оппортунизм опирается на теорию равновесия, на бухаринский закон трудовых затрат и плюс троцкизм»1.

К ошибкам руководства в сфере права Пашуканис относил: «Просачивание бухаринской концепции в теоретические работы»2. Наиболее ярким примером влияния этой концепции, по его мнению, являлось признание «закона трудовых затрат». Пашуканис в качестве примера назвал статью Стучки «Государство и право в период социалистического строительства», где Стучка использовал этот закон для объяснения советского права. Так, советское право Стучкой понималось как установление трудового эквивалента всюду, где буржуазное право представляет свободу появления закону стоимости. По этому поводу Пашуканис писал: «Таким образом, вместо строительства социализма в процессе ожесточенной классовой борьбы мы имеем картину мелкобуржуазной уравнительной утопии на основе материального трудового эквивалента»3.

1Пашуканис Е.Б. Положение на теоретическом правовом фронте (К некоторым итогам дискуссии) // Советское государство и революция права. 1930. № 11–12. С. 19.

324

Глава 6. Проблемы законотворчества в СССР в первой половине 1930-х годов

В своем выступлении, естественно, Пашуканис попытался отстоять свою «меновую» концепцию права: «Моя работа помогала срывать маски с тех, кто на деле защищал буржуазно-юридическое мировоззрение. Когда предлагается целиком разбить или отбросить мою работу как проявление буржуазно-правового индивидуализма, как меновую «субъективную» и вернуться не то к теории социальных функций, не то к нормативно идеологическому пониманию права, не то к теории принуждения, то я на этот путь становиться не собираюсь»1.

Стараясь оправдать свою теорию, Пашуканис все же признавал наличие ошибок в своих взглядах. «Моя ошибка заключалась в смешении специфических признаков буржуазно-юридической формы и право в целом, что далеко не одно и то же»2. Исходя из этого он делал вывод, что стержнем каждой исторической системы права, ее содержанием является отношение между собственниками средств производства и непосредственными производителями.

Особенно ярко, по мнению Пашуканиса, недостатки его теории проявились в вопросе о соотношении государства и права. В 1930 году он признал, что победа класса эксплуататоров не может привести к уничтожению эксплуатируемых. А раз так, то это опрокидывало его собственные суждения на счет того, что «в случае победы одного класса отпадает надобность в государстве. Пролетариат, победив в борьбе за власть, сохраняет государство на протяжении всего переходного периода как важнейшее орудие построения социализма»3. Здесь можно добавить, что для самого Е.Б. Пашуканиса вопрос об отмирании государства по мере развития социализма был неким камнем преткновения, он постоянно поднимал этот вопрос в своих работах и был, по-видимому, убежден в правильности этого тезиса.

Пашуканис проанализировал термины «советское право» и «пролетарское право». Отмечая наличие терминологической путаницы в данном вопросе, он давал следующее понимание этой проблемы: «Суть в том, что в переходный период диктатуру пролетариата нельзя рассматривать как особую законченную социально-экономическую

325

Часть II. Законотворчество в СССР в первой половине 1930-х годов

формацию, а потому нельзя для нее создавать особую законченную систему права, искать какую-то особую форму, исходя из симметрии: право – феодальное, право – буржуазное, право – пролетарское. Здесь сказывается черта юриста: во что бы то ни стало дать систему, лишенную внутренних противоречий. Создавать систему пролетарского права столь же законченную, какими были системы буржуазного и феодального права, а к этому дело сводится, – это значит обернуться спиной к экономике и к политике, а нам, правовикам, нужно сделать как раз обратное – стать лицом к экономике, к политике, к классам»1. Продолжая обсуждение проблемы советского права, Пашуканис затрагивал весьма щекотливый в теории вопрос об отмирании права. «Пока об отмирании права довольно трудно говорить конкретно. Должна исчезнуть власть разделения труда над человеком, должна исчезнуть противоположность умственного и физического труда, должны исчезнуть противопоставление отдельных интересов общим интересам и связанный с этим принудительный характер труда, должно исчезнуть государственное принуждение»2. Из приведенной цитаты видно, что Пашуканис был приверженцем радикального, «левацкого» подхода о будущем права, так же как в вопросе с отмиранием государства, в вопросе о будущем права он придерживался теоретической точки зрения об отмирании права по мере развития социализма и перехода к коммунизму.

Описывая сложившуюся ситуацию в 1930 году, он констатировал, что политика довлеет над правом, поэтому требовалась большая гибкость при формировании системы права. «Отношение права к политике и к экономике у нас совершенно иное, чем в буржуазном обществе. В буржуазно-капиталистическом обществе правовая надстройка должна иметь максимум неподвижности, максимум устойчивости, ибо она представляет собой твердые рамки для движения экономических сил, носителями которых являются предприниматели. Поэтому для буржуазных юристов характерно стремление создавать законченные, лишенные внутренних противоречий, цельные системы права. У нас иное, у нас нужна максимальная гибкость нашего законодательства. Мы каждый день ломаем структуру производственных отношений и на их место ставим новые.

326

Глава 6. Проблемы законотворчества в СССР в первой половине 1930-х годов

Система пролетарской политики заключается в том, что, опираясь на наши достижения в области экономической и культурной, мы с помощью рычага государственного принуждения переводим производственные отношения в иную фазу, делаем их иными. Достаточно перечислить такие вещи, как индустриализация, хлебозаготовки, коллективизация, ликвидация кулачества как класса, борьба за промфинплан. Мы хотим не только защитить и охранить, но мы хотим построить наше право так, чтобы оно не мешало двигаться вперед, а помогало идти от одного этапа к другим. У нас есть система пролетарской политики, на нее должно быть ориентировано право. Мы за то, чтобы политика довлела над правом, ибо она ведет вперед»1.

В том же номере журнала «Советское государство и революция права» за 1930 год, в котором был напечатан доклад Е.Б. Пашуканиса «Положение на теоретическом правовом фронте», была опубликована статья М. Луцкого «К вопросу о взаимоотношении права и государства», в которой содержалась критика Пашуканиса за недооценку роли государства и права при социализме. Луцкий, например, писал: «В концепции Пашуканиса имеется громадный пробел – по вопросу о взаимоотношении государства и права. Непонятно, почему Пашуканис считает, что потребность в государстве имеется только тогда, «когда ни один из борющихся классов не может одержать решительной победы». Он пошел в постановке проблемы по стопам буржуазной науки. Юриспруденция ставит проблему взаимоотношения государства и права только в плоскости выяснения связанности государства правом, как проблема правового государства. Только явные оппортунисты склонны недооценивать громадной роли советского права, революционной законности, прокуратуры»2. Итак, сделаем вывод. Борьба Пашуканиса на правовом фронте была не просто борьбой отдельно взятого ученого, оригинального мыслителя, за свои взгляды, а этой была борьба за пересмотр юридического мировоззрения в советском обществе, т.е. это была идеологическая борьба в сфере права. Пашуканис был лидером советских юристов, чьи взгляды сформировались 1920-е годы. Вот почему, уступая критикам в каких-то вопросах, признавая некоторые так называемые ошибки,

1Пашуканис Е.Б. Указ. соч. С. 47, 48.

2Луцкий М. К вопросу о взаимоотношении права и государства // Сов. гос. и рев. права. 1930. № 11–12. С. 189, 190, 191.

327

Часть II. Законотворчество в СССР в первой половине 1930-х годов

Пашуканис стремился все же оправдать свою концепцию. Причем у него не было выбора, так как он продолжал работать в рамках той парадигмы, которая была актуальной в период нэпа. Так что личная драма Пашуканиса заключалась в том, что новый период истории

СССР требовал новой теоретической основы для права.

То, что время Пашуканиса и Стучки в начале 1930-х годов уже прошло, наглядно видно из резолюции I Всесоюзного съезда марксистов – государственников и правовиков. Этот съезд проходил 8–14 января 1931 года. В резолюции были выражены основные идеи о советском государстве и праве на начало 1931 года, т.е. этот документ представляет интерес как отражение взглядов ведущих советских юристов в начале 30-х годов. Обратим внимание на то, что влияние Пашуканиса в этот период было еще значительным, так как он в тот момент возглавлял Институт советского строительства и права Комакадемии.

Недостатком теоретической работы была признана недооценка учения Ленина о государстве и праве. Объявлялась борьба с оппортунистическими течениями в юридической науке. В резолюции указывалось, что «успешное наступление предполагает развернутую борьбу на два фронта: против правооппортунистического уклона, представляющего в данное время наибольшую опасность, и против «левацких» течений, представляющих собой, как правило, рецидив троцкистской идеологии»1.

Уклоны в резолюции были не просто названы, а давались разъяснения о том, что они собой представляли. «В области вопросов государства и права правооппортунистический уклон не доводит идею диктатуры пролетариата до конца, т.е. до ликвидации классов, отрицает непримиримость классовых интересов и проповедует теорию затухания классовой борьбы. С этим связано умаление активной роли государства, воздействующего на экономику, преклонение перед стихийностью рыночных отношений, теория самотека, теория врастания капиталистических элементов в социализм, умаление руководящей роли пролетариата по отношению к крестьянству, либеральное понимание советского закона и революционной законности, отрицание необходимости и допустимости чрезвычайных мер

1Резолюция I Всесоюзного съезда марксистов – государственников и правовиков по докладам Е. Пашуканиса и Я. Бермана // Советское государство и революция права. 1931. № 3. С. 144.

328

Глава 6. Проблемы законотворчества в СССР в первой половине 1930-х годов

по отношению к кулачеству и политики ликвидации кулачества как класса на основе сплошной коллективизации.

Методологической основой «левацкого» уклона является наряду с теми же механистическими концепциями абстрактно-форма- листическое извращение диалектики, уводящее от реальной действительности со всей ее сложностью и со всеми объективными противоречиями в область пустых абстракций и чистой логики. Капитуляция перед трудностями, характерная для правого уклона, заменяется в данном случае попытками отмахнуться от трудностей, не замечать их, перескочить через них. В вопросах государства и права левые «загибщики, повторяя установки троцкистов, скатываются к безудержному авантюризму, делая ставку на голый административный нажим, приводящий к насилию по отношению к середняку»1.

В качестве задачи советской юридической науки ставилась борьба с образцами буржуазно-юридической методологии, к которым были отнесены работы: Магазинера, Дурденевского, Дябло, Палиенко, Котляревского, Архиппова, Игнатьева, Крыльцова, Успенского.

Стоит заметить, что Архиппов был автором монографии, посвященной проблеме закона. То есть он был одним из видных специалистов по проблемам законотворчества и законодательства в СССР

в 1920-х годах. Он давал понимание советского закона в 1920-х годах, исходя из того, что «закон и законность не составляли и не составляют одну из патетических нот режима пролетарской диктатуры»2. По его мнению, исследователь, поставивший своей задачей уяснить понятие и роль закона в советском государстве, должен был исходить из сознания ограниченности, обусловленности и подчиненности того, что он следует иным началам, не тем началам, которые были приняты в буржуазной юридической науке под влиянием французской революции и окончательно разработаны на германской почве. Он писал: «Вождь революции не только не ставит задачей революционного пролетариата овладение законодательной машиной как таковой, но со всей силой своего сарказма высмеивает подобную постановку вопроса. Пролетариат захватывает власть и использует избиратель-

1Резолюция I Всесоюзного съезда марксистов – государственников и правовиков по докладам Е. Пашуканиса и Я. Бермана. С. 145.

2Архиппов К.А. Закон в советском государстве (проблемы советского права) / Под общ. ред. проф. Д.А. Магеровского. М.-Л., 1926. С. 7.

329

Часть II. Законотворчество в СССР в первой половине 1930-х годов

ное право не для того, чтобы организовать только законодательствующий парламент, а, прежде всего, для того, чтобы подыскивать для своего предприятия рабочих, надсмотрщиков, бухгалтеров»1.

Далее автором подчеркивалось, что во главу угла ставится не законодательство, а установление личного состава органов власти и управление. Следовательно, закон был лишь абстракцией, обобщением отношений. Закон был актом органов государственной власти, и, пока существует государство, будет существовать закон, но в пролетарском государстве не должно быть органа, который бы только законодательствовал. Нормы, издаваемые советскими органами власти, были нормами, иерархически подчиненными друг другу. Материальное содержание принципа революционной законности, по Архиппову, состояло не в том, что эти нормы-законы проистекали из одного источника и устанавливались одним органом власти, а в том, что нижестоящие органы власти были обязаны выполнять акты вышестоящих органов. Верховным мерилом, по его мнению, являлась не общеобязательность норм права, а революционная целесообразность.

Архиппов, анализируя систему верховных органов власти и их законодательную деятельность, писал, что «советский режим допускает и прямое отступление от принципа иерархии органов, а именно: некоторые группы органов выделяются в особые комплексы, внутри которых хотя и признается принцип иерархии, однако нарушение его одним из членов комплекса не влечет само по себе недействительность акта. Наиболее яркий комплекс таких органов мы имеем в лице центральных государственных органов. Подавляющее большинство юридически релевантных актов государственной власти в Советском государстве издается не высшими и не низшими органами власти, а промежуточными»2.

Проанализировав состояние законотворчества в СССР в середине 1920-х годов, Архиппов делал вывод, что «законы в советском государстве, это – все общего характера юридические правила. Независимо, от какого органа они исходят. Напротив того, всякий конкретный индивидуальный акт, исчерпывающий себя в момент своего издания, является административным актом. В советском режиме нет основания почитать нормотворческую функцию выше

330