Генрих Гомперц – Жизнепонимание греческих философов и идеал внутренней свободы 1

152

гихъ мѣстахъ «Государства». Синтезъ всѣхъ этихъ дарованій являетъ собой «Пиръ». Это—величественнѣйшая симфонія обра­ зовъ, рѣчей и мыслей, столь же тонко совершенная въ постро­ еніи своихъ положеній, какъ н увлекательная на вершинѣ сво­ его развитія и исполненная шума въ своихъ отзвучіяхъ. Это фи­ лософское стихотвореніе можетъ быть сравнено лишь съ «Бо­ жественной Комедіей» и «Фаустомъ». По и изъ этого сравненія оно выходитъ непобѣжденнымъ. Ибо если оно и уступаетъ имъ своимъ объемомъ и богатствомъ, то оно превосходитъ ихъ глуби­ ною содержанія и единствомъ формы. Мы не станемъ дольше рас­ пространяться объ этомъ дивномъ произведеніи. Это было бы из­ лишнимъ для тѣхъ, кто знакомъ съ нимъ и понимаетъ его, и безполезнымъ для всѣхъ остальныхъ. Отъ этого высшаго соеди*

лекой отъ излишествъ и односторонности. Въ то же время это

четливой постановкѣ вопросовъ и къ тому отчетливому способу доказательства, которые приводятъ насъ въ изумленіе во всѣхъ его произведеніяхъ. Ио, благодаря необыкновенной тонкости сво­

154

эмблемой аксіомой не только положеніе: «Безъ разума нѣтъ нравственности», но и дальнѣйшее положеніе: «Только благодаря разуму возможна нравственность».

Отъ унаслѣдованной имъ этики онъ заимствуетъ, далѣе, требованіе: сущность этическаго должна заключаться въ равно­ мѣрномъ развитіи сталкивающихся между собою силъ, въ гармо­ ническомъ соотношеніи нашихъ способностей, въ душевномъ равновѣсіи. Другими словами, этическая цѣнность должна рас­ твориться въ цѣнности красоты. Получается впечатлѣніе, словно путеводной звѣздой для его жизнепониманія служило положеніе П и ѳ а г о р а: «Добродѣтель есть гармонія».

Но если онъ находился въ согласіи съ аристократической стороной пиѳагореизма, то орфическая сторона послѣдняго была ешс гораздо ближе его глубочайшей сущности. П л а т о н ъ былъ прежде всего энтузіастической натурой. Но для энтузіазма не Сало мѣста въ ученіи Сократа о знаніи. Въ «Апологіи», какъ мы уже слышали, высказывается порицаніе поэтамъ: они создали свои произведенія не путемъ уразумѣнія, а благодаря извѣстному энтузіазму. Вдохновеніе—это понятіе не имѣетъ мѣста въ кругу

также и опровергнуть. Вдохновенный не можетъ отвѣчать. Слѣдо­ вательно, его нельзя и спрашивать; еще менѣе можно его убѣдить. Вдохновеніе есть порывъ, безуміе. Но безуміе есть полное отсут­ ствіе разумѣнія и разума; оно есть предѣльное понятіе для вся­ каго мыслимаго незнанія, а поэтому также и для всякой мысли­ мой ошибочности и негодности. Оно представляетъ собой, дру­ гими словами, абсолютную глупость. Для Сократовой точки зрѣнія безуміе, вдохновеніе, порывъ раскрываютъ лишь свою от­ рицательную сторону: они уничтожаютъ примѣненіе разума, или же низводятъ его на низшую ступень. Это—дефекты разсудка: безуміе есть слабоуміе. Совершенно иное находимъ мы у Пл а ­ т о н а . Нельзя признать безъ дальнѣйшихъ разсужденій, говоритъ онъ, что безуміе, порывъ есть зло. Ибо «величайшія изъ благъ являются у насъ благодаря порыву, ниспосылаемому по божест­ венному опредѣленію.

-Дѣйствительно, дельфійская прорицательница и додонскія, жрицы, находясь въ экстазѣ, много добра оказали Элладѣ, какъ въ частномъ, такъ и въ обшественномъ отношеніи, находясь же

156

какъ очищеніе души, какъ очищающее удаленіе аффектовъ, Только въ той области, гдѣ орфика была у себя лома, гдѣ cvç. вѣрныя представленія причудливо переплетались съ чрезмѣрными ощущеніями, только у «молчаливыхъ въ странѣ», терзаемыхъ чув­ с т в о м ъ грѣховности и опьяненныхъ надеждой на искупленіе— только здѣсь П л а т о н ъ находилъ родственныя себѣ души. Но когда романтикъ ищетъ себѣ убѣжища въ народной религіи, то связанное съ нею чувство измѣняется въ большей мѣрѣ, нежели

П л а т о н а раздирался борьбой между идеальнымъ стремленіемъ

ичувственнымъ» желаніемъ*

•Попытаемся отыскать теперь послѣдній психологическій корень

рому, счастливо одареннымъ нормальнымъ человѣкомъ, который, въ отличіе отъ сократовской положительности, нашелъ въ своей душѣ цѣлостную массу субъективнаго чувства, которое нужно было или подавить или преобразовать. Тамъ боролись между собой, напротивъ, два старыхъ и непримиримыхъ врага: съ одной стороны, чувственное желаніе, «эгоистическіе» интересы, инстинкты разсудочнаго самосохраненія, а, съ другой— «благородныя* страсти, внѣличные интересы, инстинкты вдохновеннаго самопреодолѣнія. Результатомъ борьбы этой индивидуальной предпосылки съ иде­ альной предпосылкой сократовой личности, съ теоретической предпосылкой сократова ученія и съ соціальной предпосылкой аристократическаго взгляда на жизнь и является платоновская этика.

развитіе въ его сочиненіяхъ, если бы можно было точно устано­ вить ихъ хронологическую послѣдовательность. Не касаясь ближе связанныхъ съ этимъ спорныхъ вопросовъ, я могу, все же, на основаніи достаточно точныхъ данныхъ, обрисовать этотъ про­ цессъ развитія въ самыхъ крупныхъ чертахъ.

157

П л а т о н ъ , познакомившись съ С о к р а т о м ъ , какъ говорятъ, сжегъ тѣ стихотворенія, какія онъ написалъ до этого. Сообще­

тельность получила власть надъ нимъ, она оттѣснила платоновскій сорывъ въ скрытыя глубины его души. Это состояніе длилось сше довольно значительное время и послѣ смерти учителя. Юноша, повидимому, не выполнилъ того, что обѣщалъ мальчикъ и чего суждено было держаться мужу. Его юношескія сочиненія покоятся по своему содержанію вполнѣ на сократовскомъ основаніи и сви­ дѣтельствуютъ формально лишь объ очень большомъ подража­ тельномъ талантѣ, <> чрезвычайно большой пластической силѣ и о, видимо, ничѣмъ не смущаемой привлекательной веселости. По­ сколькуони обладаютъ этическимъ содержаніемъ въ болѣе тѣсномъ смыслѣ, какъ «Протагоръ», «Лахесъ», «Хармидъ», «Гиппій Млад­

ли всѣ онѣ, въ концѣ концовъ, лишь о д н а добродѣтель? Можноли и какъ именно можно свести къ знанію также мужество и самообладаніе? Не вытекаетъ ли изъ ученія о знаніи такой па­ радоксальный выводъ: какъ въ другихъ областяхъ преднамѣренная ошибка свидѣтельствуетъ о меньшемъ незнаніи, нежели непред­ намѣренная, такъ и умышленное нравственное прегрѣшеніе дол­

нающейся перемѣнѣ. Наряду съ неустаннной игрою мыслей, по­ шлется противоположеніе сильныхъ аффектовъ. Люди изъ хаслительныхъ машинъ превращаются въ движимыя страстями

кости основывался Ксерксъ, когда вооружился противъ Элладц| или отецъ его, когда напалъ на Скиоовъ? И такихъ примѣра

когда, принимая людей отличныхъ и сильнѣйшихъ еще съ из­

а) ГоргІасъ. Переводъ съ греческаго проф. В. H. К а р п о в а. М< сква. 1S5Î, стр. 6С—67.

-) Впрочемъ, въ даввомъ случаѣ можно было бы спросить, в< является ли это сравненіе со львомъ, который въ юностп биоаеі ручнымъ, а позднѣе обнаруживаетъ свою пстпввую природу, слабыя' отголоскомъ слѣдующихъ стиховъ Э с х и л а :

Человѣкъ не иначе Львёнка въ домѣ своемъ ІІріучаегь къ себѣ.

Львевокъ-малютка бываетъ Ручнымъ; овъ ласкается въ дѣтямъ II къ старикамъ. Обнимаютъ

Дѣти его, и овъ лижетъ Рука имъ, пищи прося.

Но, взросши, вравъ природный Выказываетъ смѣло.

159

А вотъ еще отрывокъ изъ рѣчи С о к р а т а , въ которой этогь послѣдній изображаетъ судъ надъ умершими: «Итакъ, когда люди приходятъ къ судіи, напримѣръ, азійскіе—къ Радаяіиту; то Радамантъ становитъ ихъ подлѣ себя и смотритъ душу

своеволія, роскоши, сладострастія и невоздержанія она преиспол­

особеноость. Правда, сократовское основное убѣжденіе высказы­ ваетсявъ энергичнѣйшихъ словахъ-): «Ибо я утверждаю, что муж­ чина и женщина, если они добры и прекрасны, суть также сча­

заостряется въ особенности въ томъ смыслѣ, что предпочтительнѣе претерпѣть несправедливость, нежели совершить несправедливость,

Бѣда овчарнямъ! Кровью Весь облптъ уже домъ! По волѣ бога посланъ Убійства жрецъ ужасный, Воспитанный въ дому.

(Агамемнонъ. Переводъ съ греческаго Н ....в а . Драмы Э с х и л а , темъ I, СІ1Б. 1864 г., стр. 66).

I) Горгіасъ, стр. 135—136.

3)Тамъ же.

3)Танъ же.

160

какъ наказаніе освобождаетъ отъ душевной негодности J). Tvn I уже ясно, что на Сократовомъ стволѣ появляется орфическій I побѣгъ, и вмѣсто положенія: погрѣшность равняется незнанію— I появляется другое: погрѣшность равняется винѣ. Ибо незнаніе I можетъ быть уничтожено только обученіемъ. А наказаніе ие научаетъ, оно примиряетъ, очищаетъ. Если же, однако, оно ' должно улучшать, то здѣсь произошла, пусть даже незамѣтно, і рѣшительная перемѣна точки зрѣнія. II лишь новой точкѣ зрѣнія соотвѣтствуетъ также то подчеркиваніе потустороннихъ представленій и ихъ этической значительности, какое мы встрі- м

высшаго пункта. Тѣло называется здѣсь какъ разъ зломъ г\ I освобожденіе и отдѣленіе души отъ него есть занятіе фило­ софа 3), и четыре главныя добродѣтели прямо называются очи шеніями *). При этомъ добавляется, что таковъ и есть собственно смыслъ культовъ древнихъ мистерій.

За этимъ величайшимъ уклономъ въ сторону аскетизма слѣ­ дуетъ значительный обратный скачекъ. Въ «Государствѣ* мы | наблюдаемъ уже сліяніе и примиреніе различныхъ тенденцій въ ; специфически платоновское ученіе. Я попытаюсь соединить те­ перь его изложеніе съ его развитіемъ изъ ранѣе указанныхъ) предпосылокъ индивидуальнаго, соціальнаго, теоретическаго н| идеальнаго характера.

съ орфичсски-пиѳагорейскимъ дуализмомъ. Но здѣсь рѣшаюшей) точкой зрѣнія являлась точка зрѣнія справедливости и мира Подобно тому, какъ у пророковъ Ветхаго Завѣта идеалъ заклюН

і| Gorg. р. 477 а. Фадомъ,'стр. 66 Ь.

J) Фэдоаъ, стр. 67 <1. *) Фэдопъ. стр. 69 с.