Генрих Гомперц – Жизнепонимание греческих философов и идеал внутренней свободы 1

И именно это можемъ мы съ полнымъ правомъ ожидать варѣтить у С о к р а т а . Ибо кто настолько освободился отъ перво* начальнаго с т р а х а , какъ мы наблюдаемъ это у С о к р а т а , у того прекратилась уже та инстинктивная реакція на внѣшнее впеча­ тлѣніе, то исполненное чувства отношеніе, какое мы вообще могли бы предположить, какъ его серьезное отношеніе. Гдѣ же остается, слѣдовательно, въ такомъ случаѣ, «иронія»? Вы видите, что въ этомъ случаѣ онл превращается въ простую карринатуру, въ видѣ которой внутренняя свобода отражается въ головахъ внутренне несвободныхъ людей. Ибо если внѣшнія веши черезъ посредство неизмѣнныхъ «интересовъ» диктуютъ человѣку его отношеніе къ нимъ, то вѣдь это и е с т ь внутренняя несвобода. Именно благодаря этому становится онъ отъ нихъ зависимымъ, его утвержденіе желанія ограничивается и связывается. И, только уничтожая эту диктатуру, полагая конецъ этой субъективной ограниченности, становится онъ отъ нихъ независимымъ. Именно это и есть внутреннее искупленіе и освобожденіе!

Но теперь я перехожу прямо къ нашему третьему пункту, къ сократовской разсудочности. Ибо не случайно долженъ былъ я

ціи. И несомнѣнно: разстройство инстинктовъ есть великое не­ счастіе, если и пока не удается попытка замѣнить ихъ разумомъ.

связь разсудочности и внутренней свободы. Мы хотимъ, далѣе, по­ нять неразрывную связь той и другой въ личности С о к р а т а .

Мы знаемъ уже, что внутреннее освобожденіе предполагаетъ отрѣшеніе отъ всего с у б ъ е к т и в н а г о въ нашихъ впечатлѣ­ ніяхъ. Отрѣшеніе отъ тѣхъ чувствъ, желаній, интересовъ, кото­ рыми пользуются внѣшнія блага, какъ оковами, дабы держать насъ въ зависимости и несвободѣ. То, что остается послѣ этого отрѣшенія,есть о б ъ е к т и в н о е процесса или положенія: са* ;

93

хый ф а к т ъ . Но субъективные .моменты, обыкновенно привхо­ дящіе къ объективному факту, образуютъ вмѣстѣ съ тѣмъ зна­

рактеризуетъ впечатлѣніе и настроеніе, порождаемыя этимъ

или прибыли. Вы легко убѣдитесь въ слѣдующемъ: чтобы только высказать такое переживаніе, какъ нѣкоторый фактъ того или иного вида, необходимо уже отрѣшиться отъ многочисленныхъ субъективныхъ моментовъ, необходимо внутренне подняться надъ столькими-то и столькими-то «интересами», необходимо вну­ тренне освободиться отъ нихъ. Что такъ оно есть на болѣе высокой ступени и въ болѣе широкомъ масштабѣ, что такъ же

94

чѣмъ онъ страдаетъ», повторяетъ лишь въ болѣе высокой сферѣ

долѣніемъ переживанія онъ освободился также отъ своего исключительно личнаго отношенія. Слѣдовательно, мы имѣемъ передъ собой, несомнѣнно, цѣлую скалу, на которой объективное пониманіе факта и внутреннее освобожденіе развиваются рука объ руку. Что же удивительнаго, если и высшаго пункта они до­ стигаютъ также одновременно? Но этому процессу принадлежитъ также величайшее нравственное значеніе. Это становится для

въ виду ту область моральности въ тѣсномъ смыслѣ слова, ко­

въ данномъ случаѣ примитивному человѣку свойственно разсма­

грываю или теряю, способность отрѣшаться отъ этой субъектив­ ной окраски интересовъ и разсматривать ф а к т ъ такъ, какъ онъ есть самъ по себѣ. И кто сталъ бы сомнѣваться въ томъ, что и эта способность обнаруживать справедливость есть шагъ (хотя только одинъ изъ первыхъ) на пути къ внутренней свободѣ?

Итакъ, ясно, что между идеаломъ внутренней свободы и мак­ симумомъ той разсудочности, которая объективно выдвигаетъ на первый планъ фактъ, какъ онъ есть сзмъ по себѣ и какъ онъ можетъ быть по своимъ общимъ признакамъ подведенъ подъ понятія и выраженъ въ нихъ, существуетъ внутренняя связь. Но мы не хотимъ этимъ сказать, что въ каждомъ случаѣ, когда че* ловѣкъ приближается къ этому идеалу, должна обнаружиться ясно прежде всего именно эта связь, должна броситься намъ въ глаза именно эта сторона идеала, что именно эта черта его су-

95

щсства должна особенно рѣзко выдѣляться. Выше мы уже имѣли случай замѣтить: къ идеалу ведетъ много воротъ, и каж­ дый человѣкъ будетъ входить черезъ особыя ворота, въ зависи­ мости отъ того пути, какой предуказываетъ ему его исходная точка. Но этой исходной точкой этическаго развитія является перво­ начальный, несовершенный характеръ. Если бы существовало абсо­ лютное совершенство, то въ этой цѣли погашались бы всѣ одно­ сторонности происхожденія и пути. Правда, каждый, прибли­ жаясь къ цѣли, будетъ развивать въ себѣ другія основныя свой­

или творческая продуктивность, у другого—радость и веселость, а у третьяго—п о л о ж и т е л ь н о с т ъ . Такъ, мы вновь возвраща­ емся къ С о к р а т у . Насъ поражаетъ въ немъ изумительнѣйшее, исполненное высшей радости, спокойствіе и веселость, доходящая •до самозабвенія творческая сила. Прямо или косвенно эта твор­ ческая сила послужила источникомъ для всей, выраженной въ

шенной в н у т р е н н е й с в о б о д о й, которая прежде всего обна­ руживается передъ нами, какъ почти абсолютная п о л о ж и т е л ь ­

мѣчаніе, что въ отношеніи формы сократовскаго мышленія *) это, такъ называемое, ученіе нельзя разсматривать, какъ настоящее ученіе. Это ученіе представляетъ собой, наоборотъ, излюбленное

1) Ово выражалось только въ видѣ вопросовъ о играло роль воз. будптеля —- оказывая услуги повивальной бабки, любимое сравненіе Платова.

96

А р и с т о т е л ь говоритъ:1) « С о к р а т ъ занимался этиче­ скими проблемами, а отнюдь не вопросами общаго естествознанія». При этомъ занятіи «онъ старался прежде всего установить общія опредѣленія понятій... Ибо эти обѣ вещи можно съ полнымъ правомъ приписать Сократу: общія опредѣленія понятій и индук­ тивныя рѣчи». 2). Но «всѣ добродѣтели» онъ опредѣлялъ, какъ «уразумѣнія»», «разумъ», «освѣдомленность» или знаніе **). Такъ что, слѣдовательно, одно и то же «знать справедливость и быть

можно, чтобы знающій не обладалъ властью надъ самимъ собою; ибо это было бы ужасно, если бы тамъ, гдѣ есть уразѵмѣніе, нѣчто другое было сильнѣе» 7). Напротивъ, «нѣтъ ничего сильнѣе ѵразумѣнія» 8). Но С о к р а т ъ отнюдь не утверждалъ, что онъ

коротко выразить ихъ на болѣе привычномъ для насъ языкѣ. Это и составитъ нашу первую задачу..

мужество? Что такое честность? и т. д. Въ качествѣ метода раз­ рѣшенія этихъ проблемъ ему предносилось то, что А р и с т о т е л ь

>) Metaph. I. 6, р. 9*7 b, 1; ср. de paru. anim. I. 4, p. 642a 28. '-) Metaph. XIII. 4, p. 1078 b 17 п сл.

3) Eth. Nie. VI. 13, p. 1144 b 19 a 28. *) Eth. Eud. I. 5, p. 1216 b 7.

*) Eth. Nie. HI. 11, p. Ш6 b 4. *) Polit I. 13, p. 1260 и 21.

T) Eth. Nie. VII. 3, p. 1145 b 23. *) Kth. Eud. VII. 13. p. 1246 b 34. **) Soph. El. 33, p. 183 b 7.

это было почти необходимо.

Ни въ аристотелевскомъ, ни въ платоновскомъ, ни въ ксенофонтовскомъ изложеніи мы не встрѣчаемъ ни малѣйшаго намека на разборъ этого утвержденія, что человѣкъ можетъ понимать какое-либо дѣло, и въ то же время не быть въ состояніи выпол­ нять его, такъ какъ у него нѣтъ необходимой практики. Циники и перипатетики впослѣдствіи очень энергично указывали на это положеніе вещей. Первые утверждали, что, помимо уразумѣнія, для добродѣтели требуется еще соотвѣтствующая сила. А вторые требовали соотвѣтствующихъ навыковъ. Но нигдѣ мы не встрѣ­ чаемъ ни малѣйшаго намека на то, что С о к р а т ъ уже былъ зна­ комъ съ этой точкой зрѣнія, или чтобы онъ опровергалъ ее. Да это и не такъ странно, какъ это можетъ показаться съ перваго взгляда. Прежде всего, для тою, кто разсматриваетъ отношенія въ общихъ и грубыхъ очертаніяхъ, самый этотъ фактъ не пред­ ставляется чѣмъ-то самоочевиднымъ. Напротивъ, онъ видитъ, что существуютъ мастера, занимающіеся своимъ искусствомъ и обладающіе въ этой области достаточнымъ знаніемъ. Далѣе, оігь

напрашивается выводъ, что сущность этого процесса кроется

совершенствѣ выполнять свое ремесло, онъ все еще могъ бы ду­ мать, что тотъ не «понялъ» еще вполнѣ обученія. Мы, конечно, думаемъ, что знаемъ все это лучше. Мы представляемъ себѣ дѣло такъ, что «пониманіе» искусства, то единственное въ немъ, чему

09

можно «научить», что можно сообшить, передать другому, по­ коится на ассоціативной связи между чувственными ощущеніями или ихъ образами воспоминанія. Такъ, напримѣръ, при наученіи чтенію это «знаніе» заключается въ томъ, что съ зрительнымъ образомъ знака А связывается слуховое представленіе звука А. Съ другой стороны, мы думаемъ, что практическое «наученіе» искусству покоится на созданіи ассоціаціи между чувственнымъ впечатлѣніемъ и —уже не д р у г и м ъ ч у в с т в е н н ы м ъ впе ча ­

томъ, что съ зрительнымъ образомъ А ассоціируется та иннервація

вать, нежели условія, необходимыя для соединенія представленія

личности являлась совершенно необыкновенная положительность. А это значитъ: его сознаніе находилось почти исключительно во власти объективныхъ представленій, наряду съ которыми субъек­ тивные импульсы почти совершенно отступали въ тѣнь безсозна­ тельнаго или, все же, незамѣченнаго. Когда онъ, слѣдовательно, размышлялъ надъ своимъ собственнымъ сознаніемъ—а никто не можетъ размышлять надъ чужимъ сознаніемъ—то онъ вообще на­ ходилъ лишь такія объективно-цѣнныя представленія, скажемъ: воспріятія и познанія. И онъ совершенно далекъ былъ отъ мысли, что сопротивленія, какихъ онъ не ощущалъ даже въ себѣ, мо­ гутъ служить у другихъ помѣхой для перехода нравственнаго познанія въ нравственное дѣяніе. Постольку уже здѣсь ясно, что

101

«согласіемъ чувства», все то, что возбуждаетъ какія-либо «друже­ любныя» чувства, что, слѣдовательно, утверждается въ какомълибо смыслѣ. Безразлично, будетъ ли это утвержденіе ближе утвержденіемъ желанія, утвержденіемъ одобренія, или утвер­ жденіемъ удовольствія. Въ этомъ смыслѣ, слѣдовательно, испол­ неніе желанія, которымъ мы довольны, въ такой же мѣрѣ есть «доброе», какъ и предметъ, который кому-либо нравится, или поведеніе, которое встрѣчаетъ одобреніе. Совершенно такъ же, какъ въ это время слово «прекрасный» объемлетъ моральное и эстетическое утвержденіе, такъ и слово «добрый» выражаетъ какъ утвержденіе желанія, такъ и утвержденіе одобренія. И при этомъ рѣчь идетъ не о случайномъ единствѣ слова, а о нераздѣленномъ еще единствѣ понятія. Это обособленіе понятій является именно

этотъ процессъ дифференцированія въ то время находился еще въ своихъ зачаточныхъ формахъ. Стоитъ только вспомнить, что эта философская борьба въ этической области начинается лишь вмѣстѣ съ С о к р а т о м ъ . Но и здѣсь личныя основанія допол­ няютъ объективныя и играютъ рѣшительную роль. Абсолютно положительная личность С о к р а т а , не сознающая своихъ есте­ ственныхъ инстинктовъ, не могла вообще размышлять надъ же­ ланіемъ и хотѣніемъ, какъ надъ особеннымъ, независимымъ фак­ торомъ. Только хотѣніе, самоочевиднымъ образомъ данное вмѣ­ стѣ съ познаваніемъ и поэтому не требующее и не переносящее особеннаго вниманія, могло соотвѣтствовать психологической

шительно не могъ замѣтить нравственной значительности хотѣ­ нія. Вѣдь уже вся древность никогда не была въ состояніи вполнѣ преодолѣть этотъ интеллектуализмъ. Въ Платоновомъ «Горгіи*