БЕЛАРУСЬ У ПРАСТОРЫ ЕЎРАПЕЙСКАЙ МІЖКУЛЬТУРНАЙ КАМУНІКАЦЫІ
уместно, перефразируя тематику знаменитого эссе Ж. Ж. Руссо, задаться вопросом – способствует ли информационное изобилие и неограниченные возможности сетевой коммуникации совершенствованию общественной нравственности, гармонизации и духовному благополучию человека.
Вкоммуникационном пространстве информационного общества реплика, суждение, оценка незамедлительно становится достоянием публичности, приобретает отдельное существование и собственный жизненный цикл. Едва ли в глобальном масштабе циркуляция информации поддается сознательному управлению и контролю. Информационные процессы все больше приобретают видимость самодостаточности. Они формируют рамки, мотивы, триггеры поведения массы людей. «Слово изреченное» кем-то, при каких-то обстоятельствах, с какой-то целью, попадая в информационно-коммуникационный континуум, приобретает новые значения и смыслы, новое системное качество и порой пугающую, чреватую непредвиденными последствиями самостоятельность.
Сегодня много говорится об информационных угрозах и манипуляциях – фейковых новостях, феномене постправды, сетевой панике, – все они показательны как симптомы глобального кризиса доверия к слову. Кризис доверия в свою очередь сопряжен с кризисом индивидуальной ответственности, кризисом нравственных регулятивов межличностного общения в новой культурно-технологической среде, подрывающим саму основу гуманизма. В условиях торжества постправды границы между истиной и вымыслом уже не обладают абсолютным статусом, а скорее имеют характер конвенции, которая может пересматриваться в различных направлениях.
Современные условия коммуникации в социальных сетях вызвали к жизни практики целенаправленного выражения вербальной агрессии ‒ такие, например, как троллинг. Иногда подобный стиль общения становится самоцелью коммуникации, особенно в отдельных сообществах. Технические возможности виртуальной коммуникации позволяют организовать травлю или вброс оскорбительной информации в предельно краткие сроки ‒ а технические и тем более правовые механизмы защиты от подобных практик существенно отстают от них как с точки зрения изощренности, так и с точки зрения скорости развития. Все это с новой остротой ставит вопрос о необходимости актуализации традиционных культурных механизмов, регулирующих взаимодействие между людьми, и распространения их действия на новые сферы общественной жизни.
Хасидская притча конца XIX в. повествует о ребе, который сказал своим последователям: «Из всего на земле следует извлекать уроки». Думая, что ребе преувеличивает, слушатели воскликнули: «А что мы можем узнать от поезда?» – «То, что, опоздав на минуту, вы можете потерять все», – ответил ребе. «А от телеграфа?» – «Что нужно платить за каждое слово». – «А от телефона?» – «То, что ты говоришь здесь, слышат там» [1]. Вопрос об этическом значении информационных технологий в современной ситуации является остро дискуссионным. Оценка технологический новшеств и следующих за ними культурных и аксиологических трансформаций может быть редуцирована к двум противоположным полюсам. Первый исходит из расширения границ «классического» морального законодательства на новые явления и процессы, при котором не происходит и кардинального изменения в социальных целях этики» [2, с. 11]. Противоположный подход провозглашает новую стадию развития этики на основе информации как базовой социокультурной ценности [2, с. 10]. «Позиционирование информации как ключевой категории социального развития неизбежно породило заявления об инфоцентричности информационной этики или даже ее онтоцентричности (как противоположности антропоцентричности и биоцентричности)» [2, с. 10]. Иными словами, проблема может быть сформулирована следующим образом – не ведет ли выделенный аксиологический статус информации, информационная вседозволенность к дегуманизации взаимодействий в обществе как своему закономерному следствию? Если такая связь существует, то в каком месте и каким образом следует возводить информационные барьеры?
Внастоящей работе мы обращаемся к социально-этическому измерению феномена злословия – одной из самых распространенных информационных угроз и одному из древнейших нравственных пороков человечества. Во многом благодаря универсальному статусу медиа среды как посредника, медиатора между событием и способами его отображения, интерпретации, ретрансляции, общественной оценки и т. п. в информационной культуре «демон» злословия в буквальном смысле вырвался из бутылки. Анонимность, с одной стороны, и инфраструктурные возможности моментального распространения данных, с другой, многократно увеличивают разрушительную силу этого свойственного человечеству на протяжении всей его истории порока. Ситуации неразрешимого в своей системной основе информационного релятивизма, может быть противопоставлен лишь моральный ригоризм в борьбе со злословием. Порицание злословия исходит практически от всех мировых религий. Этические, мировоззренческие и богословские мотивы здесь тесно переплетены. «Смерть и жизнь – во власти языка, и любящие его вкусят от плодов его» (Притчи 18:21). «В триаде человеческих инструментов для изменения мира – мысли, слове и деле – именно слово обладает наибольшей динамичностью. Мысль всегда существует внутри человека, дело – всегда вовне. И только слово, исходящее из человека в мир, становится сущностью реализуемой. В этом его сила. Следует пользоваться этой силой осторожно, чтобы слово несло в мир только добро» [3].
Внимание к слову в библейской традиции сложно переоценить. Как известно, слово здесь ‒ творящий принцип мироздания, но слово – это и причина многочисленных катастроф как индивидуального, так и общественного характера. Вместе с тем гораздо менее известной для широкого круга современных читателей, детально разработанной и имеющей древнейшие культурно-исторические корни является трактовка злословия (ивр. ערהןוש ְל, лешон hа-ра – буквально – «злой язык») в еврейской религиозно-этической традиции. Без преуве-
личения каноническим автором в данной области является уроженец Беларуси Исраэ́ль Меи́р hа-Коhе́н (1838, Дятлово, Беларусь –1933, Радунь, Беларусь). Мыслитель известен главным образом как Хафец-Хаим (название
361
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
его популярного труда), религиозный деятель, философ-моралист, один из ведущих галахических авторитетов XIX–XX вв. Его изданный в 1873 году и получивший исключительную известность фундаментальный труд «Жизнелюб» («Хафец-Хаим») посвящен детальному обсуждению греховности злоязычия, детальной классификации многообразных форм последнего, подстерегающих человека там, где он менее всего готов их встретить и распознать. На ту же тему написана его книга «Воздержанность в речи» 1876 г. («Шмират hа-лешон»).
Реконструкция философских аспектов творчества данного религиозного мыслителя представляется актуальной в числе прочего с позиций нравственных вызовов становления коммуникационной культуры информационного общества. Несомненным достоинством и источником непреходящей актуальности данной книги является ориентация автора не просто на интерпретацию религиозного закона, но и на практические нравственные проблемы, связанные с поведением в обществе. Именно на массу моральных дилемм повседневного межличностного общения стремится дать ответ и автор-составитель и комментатор трудов знаменитого религиозного мыслителя Зелиг Плискин, и сам Хафец-Хаим. Отметим, что внимание акцентируется не просто на непререкаемом авторитете еврейского религиозного закона, но и ценностях гуманизма, психологических и поведенческих аспектах взаимоотношений людей.
Вфилософском прочтении это означает возможность вникнуть в смысл божественных установлений, осуществить переход от безусловного подчинения к попытке рационального постижения, от волевого к смысловому измерению. «Особенность нашего времени состоит в осужденности секулярного экзистенциализма и традиционной религии на диалог. Ведь с одной стороны, тот, кто искренне ищет истину, в пределе не может игнорировать религиозную традицию. А с другой, религиозный человек, остающийся равнодушным к духовным проблемам секулярных людей, отрицающий свою принадлежность к обществу “кое-что знающих об этом” – ставит под сомнение свою собственную религиозность, свою собственную заинтересованность в истине» [4].
К сожалению, полная версия книги на языке оригинала достаточна сложна для неподготовленного читателя, а наследие Исраэля Меира Акоhэна по данной теме очень обширно, поэтому в своем обзоре мы в основном опираемся на вторичный источник – работу Зелига Плискина «Береги свою речь. Законы лашон-ара (о злословии). Практическое руководство, изложенное по книге “Хафец Хаим” рабби Исраэля Меира Акоhэна из Радина» [5]. Это издание не является переводом книги «Хафец‒Хаим», а представляет собой всего лишь адаптированное изложение классического труда еврейского мыслителя. Оговорим специально, что термин, обозначающий злоязычие, у данного автора, вероятно, в силу особенностей транскрипции слегка отличается от обозначенного нами раннее – «лашон-ара».
Прежде всего следует определиться с содержанием понятия злословия, оно практически идентично для иудейской, христианской и исламской традиции. Злословием признается произнесение любых слов, унижающих других людей, наносящих им явный или даже потенциальный ущерб. Эти слова могут быть как правдивыми, так и ложными (клеветническими). «В широком смысле термин лашон ара охватывает все разрушительные формы речи. В этом словесном арсенале каждый вид оружия наносит свой собственный ущерб, но все они пользуются одинаковыми боеприпасами – словами» [5].
Вкачестве составляющих арсенала «злого языка» Зелиг Плискин выделяет лашон-ара в узком смысле – это речь, оскорбительная в отношении какого-либо человека (группы людей). Данный автор указывает на позицию самого Хафец-Хаима, который напрямую связывал соблюдение законов воздержанности в речи (шмиратhалашон) с нравственным прогрессом. «Осторожность в речи побуждает человека час за часом, день за днем ставить перед собой ясную и четкую цель – не причинять боль словами. Такая установка влияет на его высказывания и, как следствие, на его мысли. В конечном итоге, человек меняется сам» [5].
Следующая форма злословия обозначена термином «рехилут» – это сплетня, пересказ кому-либо того, что другие сказали или совершили по отношению к нему. Исключения составляют ситуации, если подобная информация необходима для конкретной, конструктивной цели, перечень которых подробно оговаривается. Это может быть, например, предостережение о возможной опасности или вреде для делового партнерства, брака, информация о совершенном вреде, обмане. Понятие «рехилут» фактически носит комбинированный характер: это злоязычное оскорбительное высказывание плюс его введение в оборот, ретрансляция, передача третьим лицам и далее.
Еврейская этика запрещает быть не только активным проводником, но и пассивным слушателем злословия других. Показательно, что у Хафец-Хаима оговаривается не только запрет верить сказанному лашон-ара, но и слушать его из нейтрального любопытства. «Заявление, которое запрещено распространять, из-за того, что оно содержит лашон-ара, запрещено слушать, а если мы невольно его услышали, то и верить ему» [5]. Вместе с этим делается исключение для выслушивания лашон-ара в связи с практическими потребностями, когда реципиент злословия испытывает потребность в информации об обсуждаемом человеке, его деловой и т. п. репутации. «Человек имеет право слушать высказывание другого человека о третьем, если он нуждается в объективной информации по важному для себя вопросу…Но при этом он должен помнить, что запрещено принимать порочащие чужую честь слова за полную и несомненную правду» [5]. Как не парадоксально, но соображение практической полезности некого действия играет значимую этическую роль, выступая в ряде специально оговоренных случаев поводом для исключения из общего правила запрета лашон-ара. В свою очередь, «бескорыстное злословие», отсутствие практической потребности, в качестве которой, например, может выступать стремление предотвратить неблагоприятные последствия для себя и окружающих, достойно удвоен-
362
БЕЛАРУСЬ У ПРАСТОРЫ ЕЎРАПЕЙСКАЙ МІЖКУЛЬТУРНАЙ КАМУНІКАЦЫІ
ного порицания. «Когда человек совершает грех, не получая от этого ни пользы, ни удовольствия (а значит, лишая себя оправдания), то такой поступок считается восстанием против Создателя» [5].
Еще одна форма «злого языка» – моци-шем-ра, клевета. В то время как первый вид лашон-ара относится к высказываниям, изначально признаваемыми говорящим соответствующими действительности и адекватными, то утверждения, моци-шем-ра – это клеветническое суждение, изначально лживое и дискредитирующее свой предмет. Для экспликации этической позиции Хафец-Хаима важно подчеркнуть, что атрибуты истинности либо ложности передаваемой в высказывании информации не связаны с оправдывающей или уличающей функцей. «Лашон-ара – это правда, унижающая другого человека. Наиболее распространенная форма защиты от упрека в этом грехе звучит так: «Но ведь я сказал истинную правду!» Наш ответ: если ты сказал правду, то знай, что именно правда превращает твои слова в злословие» [5].
В книге подробно разбираются частные случаи запрета злословия – например лашон-ара в виде информации, известной всем, личная информация в качестве объекта злословия, лашон-ара, произнесенный в присутствии того, о ком идет речь, лашон-ара, сказанный в шутку и без упоминания имен, не приносящий вреда и т. п.
Важную роль в арсенале злословия играет «hонаат-деварим», это понятие, означающее причинение боли словами: оскорбления, бестактные высказывания, выговоры, язвительные замечания и шутки. Даже жесты и мимика может служить средством унижения человека, нанесения ему эмоционального урона. Словесные выражения гнева, спеси, вероломства, лести ведут к тому, что полученный свыше дар речи используется в ущерб людям и идет вразрез с божественным установлением. «Слово – это прежде всего средство общения, и в качестве такового оно не бывает нейтральным, оно всегда индикатор нашего подлинного отношения к людям. Человеческая речь ясно обнаруживает, уважаем или презираем мы окружающих, считаем ли мы их за людей или за вещи. И именно поэтому грех злословия сродни идолопоклонству, убийству и прелюбодейству вместе взятым – ведь всех их отмечает именно это – отношение к живому Богу и к живому человеку как к предмету, как к средству, а не как к цели» [4].
Впредисловии к своей книге Зелиг Плискин, составитель адаптированного для массового читателя издания «Береги свою речь», отмечает: «Злой язык – источник многих социальных болезней и духовных недугов, разъедающих душу человека и общества. Огромное число разводов совершается по причине злословия и сплетен. И, как правило, та же напасть, лашон-ара, лежит в основе ненависти, ревности и зависти. Подобно злокачественному вирусу, невоздержанность в словах разрушает человеческие отношения приводит к распрям и конфликтам. Многие теряют заработок, работу, добрую дружбу только из-за того, что злословили по поводу других людей (или из-за того, что другие злословили на их счет). Не будет преувеличением сказать, что иногда лашон-ара становится причиной ранней смерти человека. Короче говоря, все прекрасно понимают, что лашонара – зло, что сплетни и злословие – грех. Так про это качество и говорят на всех языках мира: нехорошо, некрасиво, неприлично! Однако гибкое человеческое сознание изобретает множество уловок, чтобы этот грех постоянно совершать и оправдывать» [5].
Вситуации информационно-технологических и коммуникативных инноваций рядом авторов подчеркивается востребованность прикладной этики, как философской и одновременно практикориентированной дисциплины, регламентирующей способы приложения морально-нравственных норм к конкретным жизненным проблемам. По словам А. А. Гусейнова, именно в современной прикладной этике теория морали прямо смыкается с нравственной практикой общества [6]. Рискнем предположить, что прикладная этика имела и более ранние исторические прецеденты, примером которых могут служить трактаты Хафец-Хаима.
Этическим ориентиром формирующейся на наших глазах системы неформальных норм виртуальной коммуникации вполне мог бы выступить принцип «не навреди». Этот принцип, в числе прочего, должен исходить из безусловного уважения к человеческому достоинству. Из данного принципа дедуцируется максимально возможное воздержание от негативных оценок партнеров по коммуникации и сетевого распространения данного негатива. Борьба со злословием в сетевом пространстве представляет собой вполне конкретную практическую задачу. Вместе с этим нельзя игнорировать то обстоятельство, что понятие лашон-ара культурно-исторически принадлежало мировоззренчески однородному моноэтническому и монорелигиозному сообществу. В то время как современное сетевое пространство – неотъемлемая часть глобализирующегося социума, противоречивого в своих ценностях, интересах и мировоззрениях. Радикализм и нетерпимость которого автоматически распространяются и на виртуальную сферу.
Вместе с этим философы и мыслители прошлого без колебания разделяли сферы сущего и должного, бытия и действительности, преходящего и вечного, относительного и абсолютного. Категоричность по отношению к злословию может и должна выступать моральным ориентиром, пусть и недостижимым в обозримом будущем, но от этого не уменьшающим свою значимость в качестве императива индивидуального поведения и социальнополитической жизни. «Мне думается, что запрет на злословие в бытовой сфере вполне можно расширить также и на сферу мировоззренческую. Законы, запрещающие злословие, должны полностью распространяться на все те случаи, когда мы имеем дело с искренним человеческим убеждением. А сами мы должны добросовестно вникать
вчужие мировоззрения и вероучения, а не оглуплять и злословить их» [4]. Толерантность к чужой позиции вместо нетерпимости, максимальное воздержание от высказываний, несущих открытое осуждение и вражду, полилог вместо конфронтации, учет значимости не просто фактической информации, но и эмоций и ассоциаций, возникающих в ее контексте, и многое другое, что становилось предметом размышления мыслителей прошлого, не теряет своей актуальности в ходе становления этических основ информационной культуры.
363
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
Список литературы
1.Телушкин, И. Злословие. ЛашонГара / И. Телушкин // Энциклопедия «Еврейский мир» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://jhistory.nfurman. com/teacher/12_271.htm. – Дата доступа: 29.10.2019.
2.Авдеева, И. А. Информационная, компьютерная и прикладная этика как теоретические составляющие этики глобального коммуникативного пространства / И. А. Авдеева // Вестн. Тамбов. ун-та. – 2014.– № 9. – С. 9–13.
3.Лазар, Б. Жизнь и смерть на кончике языка [Электронный ресурс] / Б. Лазар. – Режим доступа: https://lechaim.ru/ARHIV/ 209/lazar.htm. – Дата доступа: 29.10.2019.
4.Барац, А. Чистая речь и чистый разум [Электронный ресурс] / А. Барац. – Режим доступа: http://www.machanaim.org/tanach/ _weekly/ba_tazr.htm. – Дата доступа: 29.10.2019.
5.Плискин, З. Береги свою речь. Законы лашон-ара (о злословии). Практическое руководство, изложенное по книге «Хафец Хаим» рабби Исраэля Меира Акоhэна из Радина [Электронный ресурс] / З. Плискин. – Режим доступа: http://www.istok.ru/library/20-beregi-svoyu- rech-o-zloslovii. html. – Дата доступа: 29.10.2019.
6.Гусейнов, А. А. Размышления о прикладной этике [Электронный ресурс] / А. А. Гусейнов. – Режим доступа: https://iphras.ru/uplfile/ ethics/RC/ed/kaunas/gus. html. – Дата доступа: 29.10.2019.
Вера Анатольевна Белокрылова, Институт философии Национальной академии наук Беларуси, г. Минск, Республика Беларусь.
Елена Викторовна Борисевич, Белорусский государственный университет, г. Минск, Республика Беларусь.
Vera Belakrylava
Institute of Philosophy of the National Academy of Sciences of Belarus, Minsk, The Republic of Belarus e-mail: ralfinaster@gmail.com
Alena Barysevich
Belarusian State University, Minsk, The Republic of Belarus
e-mail: borysiewiczowna@gmail.com
THE WORD WHICH IS PRONOUNCED AND ITS MORAL VALUE: REFLECTIONS ON THE PHENOMENON OF SLANDER
IN THE CONTEXT OF FORMATION OF THE INFORMATION CULTURE
The article presents the interpretation of the leshon ha-ra (lashon ha-ra) category in the Jewish religious and philosophical tradition, which is characterized by the exceptional meaning ascribed to the word in human relations. The unconditional respect for human dignity and the presumption of human good intentions caused the ban on public delivery, spreading and listening to any statements which either directly or indirectly humiliate individuals. This ban applies even if the communicants are sure that the humiliating information is true. The authors substantiate, that the traditional cultural regulative mechanisms should potentially be employed while making up the ethical regulations for virtual communication on the Internet and resisting such «diseases» of modern network interactions as trolling, network panic, fake news, post-truth.
Keywords: leshon ha-ra, Israel Meir ha-Cohen (Chofetz-Chaim), communication, information culture, applied ethics.
УДК 316.73
Е. Ю. Смыкова ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННЫХ МУЗЕЕВ В КОНТЕКСТЕ ЦИФРОВИЗАЦИИ ОБЩЕСТВА
Представлен анализ ключевых тенденций функционирования музеев в современном обществе. Определена роль феномена культуры участия в контексте дальнейших перспектив развития музеев, формирования новых форм организации музейного пространства. Автором обозначены основные направления внедрения в практику музейного дела цифровых технологий, в частности – оцифровка музейного фонда, создание экспозиции, а также появление виртуальных музеев.
Ключевые слова: музей, культура участия, цифровизация, музей-participatory, интерактивный музей.
Современные тенденции развития музеев находятся в контексте глобальных изменений, связанных с широким распространением новейших цифровых технологий, демократизацией музейной сферы, активным продвижением идей культуры участия и т.д. Применительно к музею данные тенденции проявляются в трансформации ролей субъектов «музей-посетитель», изменении и появлении новых форм взаимодействия с посетителями, к примеру геймификация музейного опыта, способов представления информации – использование аудиовизуальных и мультимедийных решений, внедрение инклюзивных технологий и ряд других. По большей части обозначенные направления детерминированы увеличением влияния цифровых технологий, причем не только самим фактом их распространения, сколько результатами от их использования.
Все чаще можно наблюдать участие учреждений культуры, в том числе и музеев, не только в обозначении (формулировании), но и в решении проблем, начиная от сохранения культурного наследия, заканчивая вопросами национального, расового характера. Более активная включенность музеев в социальное пространство обусловлена появлением такого феномена, как «культура участия». В целом под культурой участия (participatory culture) понимается «свободное, деятельное и осознанное участие людей в культурных и социальных процессах, возможность для них быть не только «потребителями» или объектами воздействия, но вносить свой собственный вклад в принятие решений и создание культурных событий, а стало быть, в процесс осмысления и актуализации культурного наследия» [1, с. 8]. Формирование культуры участия обусловлено широким распространением принципиально новых социальных интернет-технологий, в рамках которых потребитель не просто получает информацию, а принимает непосредственное участие в ее создании. Фактически культура участия пришла на смену культуре потребления и по своей сути противопоставляется ей, в рамках которой пассивного потребителя на постоянной основе побуждают выполнять определенные действия.
364
БЕЛАРУСЬ У ПРАСТОРЫ ЕЎРАПЕЙСКАЙ МІЖКУЛЬТУРНАЙ КАМУНІКАЦЫІ
Применительно к музею термин «культура участия» используется относительно не давно, в то время как им довольно часто оперируют в контексте активности в политической и общественной деятельности. В условиях нового типа культуры – культуры участия, сформировался так называемый музей-participatory, в котором музейные посетители являются активными участниками создания культурного мероприятия, того или иного проекта и т. д.
Принято считать, что музеи первыми переняли идеи культуры участия, которые впоследствии нашли отражение в деятельности других учреждений культуры. Использование ключевых положений, на которых основывается культура участия, предполагает изменение роли посетителя, повышение его значимости в деятельности музея. Если ранее в музее существовала своего рода система иерархических отношений – музейпосетитель, то сегодня в новых культурных условиях, этой надстройки нет. Музей и посетитель выступают равноправными субъектами взаимодействия. В подтверждение вышеизложенного следует привести слова Дэвида Эдвардса, который отмечает, что для современной ситуации в области музейного дела характерна следующего рода тенденция – «будущее музеев определяет каждый отдельный человек, а не узкий круг музейных профессионалов» [2].
Взаимосвязь категорий «культура участия» и «интерактивность» как возможных стратегий развития музея, актуализирует необходимость различения музея-participatory и интерактивного музея, деятельность которых в той или иной мере основывается на вышеизложенных принципах. Как уже отмечалось ранее, развитие и непосредственно широкое применение информационных технологий в музее стало одной из предпосылок формирования как культуры участия, так и приема интерактивности. Более того, именно прием интерактивности, предполагающий непосредственное взаимодействие посетителя и экспозиции благодаря возможности потрогать музейные предметы, создать собственный экспонат или в целом экспозицию и т. д., положен в основу культуры участия, поддерживаемой теми музеями, которым близки подобные идеи. Поэтому, так называемый музей-participatory, в своей деятельности активно использует прием интерактивности, что обеспечивает возможность полноценного функционирования. В рамках культуры участия, подкрепляющей свою деятельность использованием современных информационных технологий, но при этом не сводящейся к ним, предусматривается повышение роли посетителей в музее, наличие относительно равного набора прав и обязанностей у обоих субъектов.
Более того, музеи, функционирующие на основе принципа вовлечения – музей-participatory, выстраивают свою деятельность таким образом, чтобы заранее предугадать потребности и интересы посетителей. Что же касается интерактивного музея, то деятельность последнего не предполагает реализации в нем принципов культуры участия, он преследует, в первую очередь, узконаправленные цели – удовлетворение запросов и потребностей посетителей, с целью не только приобщения населения к музею, но и формирования установки на последующее его посещение. В свою очередь те музеи, которые активно поддерживают идеи культуры участия, ориентированы на более глобальные цели – взаимная польза для обоих субъектов, возможность посетителей участвовать в принятии решения относительно вопросов развития данного типа учреждений и т. д.
Сегодня, в принципе, как и ранее существовавшая проблема, связанная с привлечением посетителей, не ограничивается данными рамками, вопрос стоит намного шире – как заинтересовать аудиторию в повторном посещении музея. Именно музей-participatory за счет того, что в нем экспозиция подвержена трансформациям – то есть носит динамичный характер, в силу активных действий посетителей, решается проблема повторного посещения или другими словами проблема формирования устойчивой традиции походов в музей среди аудитории.
Значимость музея как традиционного по своему назначению учреждения, обеспечивающего доступ к уникальным музейным экспонатам, не оценена в полной мере населением, которое может в любой момент обратится к интернет-ресурсам для изучения предметов искусства. Существование альтернативных форм проведения досуга, новые культурные запросы со стороны посетителей, активное развитие социальных медиа и другое, приводит к необходимости поиска принципиально новых способов представления информации музеями, их взаимодействия с посетителями – наиболее очевидным в данном случае может выступать процесс цифровизации музея.
Феномен цифровизации как один из ключевых трендов современного общества, обусловленный активным развитием технических средств для создания, хранения и представления информации, в силу масштабности распространения и оказываемого воздействия, затронул сферу культуры, в том числе и музеи – традиционные по своей сути учреждения.
Применительно к музею процессы цифровизации рассматриваются или в контексте оцифровки музейных фондов, или в контексте использования цифровых технологий как при создании экспозиции, так и в рамках иных направлений работы учреждения. Что касается оцифровки музейного фонда, то последнее предполагает перевод его в электронный формат. Отношение к процессу оцифровки музейного фонда достаточно неоднозначное, даже в силу наличия множества преимуществ, начиная от обеспечения сохранности музейной коллекции и заканчивая доступностью ее для широкой аудитории и, в первую очередь, для лиц с ограниченными возможностями. Помимо основного назначения как обеспечение всеобщей доступности, оцифровка музейного фонда также расширяет возможности, в частности, в области проведения научных исследований.
Второй аспект, в рамках которого рассматривается цифровизация – по большей части, применение цифровых технологий в экспозиционном пространстве музея. Среди возможных вариантов выделяется следующее: цифровые технологии выступают непосредственным объектом экспозиции, тем самым заменяя
365
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
аутентичные музейные экспонаты; цифровые технологии используются в качестве дополнения к экспозиции, помогая раскрыть идею ее авторов.
Несколько иное понимание процессов цифровизации в музейной сфере прослеживается в работах Т. А. Смирновой. В частности, выделяется три основных направления применения цифровых технологий: техническое, концептуальное и коммуникационное [3, с. 17]. Техническое направление предполагает использование цифровых технологий как сопутствующих средств при организации экспозиции – это средства отображения информации, средства озвучивания, освещения пространства и ряд других. При чем в зависимости от степени оснащенности экспозиции технологиями выделяются такие уровни как установка минимального количества оборудования, расширенного набора или комплекса оборудования с системой программного управления. Концептуальное направление предусматривает мультимедийную оснащенность музейной экспозиции в плане способа подачи информации посетителям, которая имеет ряд преимуществ перед используемыми бумажными носителями информации. В рамках последнего направления – коммуникационного, определяется уровень задействования цифровых технологий в процессе обмена информацией между посетителем и музейной экспозицией, и направленный либо на пассивное восприятие экспозиции, либо на активное с ней взаимодействие.
Один из примеров использования музеями новейших информационных, цифровых технологий является создание виртуального музея как возможного способа хранения и представления музейной коллекции для онлайн-посетителей, исключающий факты порчи, уничтожения или в крайнем случае кражи экспонатов. Появление виртуальных музеев представляет собой способ решения проблемы доступности культурноисторического наследия для различных категорий населения, в том числе лиц с ограниченными возможностями, а также расширения музейной аудитории. В идеале подобного рода технологии должны быть направлены на более качественную презентацию и восприятие музейных экспонатов, чтобы в результате внимание посетителя не смещалось с экспозиции на используемое оборудование, технологии. Более того, благодаря виртуальному музею возможно сформировать интерес у посетителей к данному типу учреждений, что позволит перейти от посещения в онлайн пространстве в пространство музея. Поэтому, как отмечают эксперты, подобного рода открытость в предоставлении доступа к коллекции музея оценивается со стороны посетителей достаточно позитивно.
Среди ключевых недостатков процесса виртуализации музейного пространства следует отметить, вопервых, отсутствие непосредственного общения между посетителем и музейным работником, благодаря которому процесс взаимодействия носил бы более продуктивный характер как в эмоциональном плане, так и в плане получения новых знаний. Во-вторых, сайт виртуального музея может быть перегружен лишней информацией (реклама, ссылки на иные источники и др.), что негативным образом сказывается на процессе восприятия информации. В-третьих, ограниченность технических показателей используемого оборудования – компьютеров, планшетов и т. д., а также доступа к сети Интернет, приводит к уменьшению функциональных возможностей виртуального музея.
В целом, результат использования цифровых технологий в различных направлениях деятельности музея носит достаточно неоднозначный характер. Среди преимуществ применения цифровых технологий в музейной экспозиции следует отметить следующие: расширение информационного потенциала музейного предмета в силу ограниченности возможностей, к примеру, этикетажа; повышение доступности информации посредством использования аудиогидов, сенсорных панелей и т. д.; расширение возможностей реализации идеи автора экспозиции посредством включения интерактивной составляющей и др. На основе широкого привлечения в музейное пространство цифровых технологий посредством создания виртуального музея или, к примеру, различного рода приложений, возможно сформировать заинтересованность у посетителя к музейному продукту, благодаря чему он (посетитель) из виртуального пространства может переместится в фактическое пространство музея. Используемые музеем способы презентации себя, своего культурного наследия, реализованные в Интернет пространстве или представленные на локальном носителе, направлены на актуализацию внимания посетителя. В итоге, к каким бы музей не прибегал способам внедрения информационных технологий в музейное пространство, они обеспечивают увеличение интенсивности связей с посетителем, а следовательно, и расширение музейной аудитории.
Более того, как отмечает ряд экспертов, в силу растущего количества информации, поступающей из различных источников и тем самым перегружающих сознание человека, музей станет местом привлечения тех, для кого принципиальное значение представляет непосредственный контакт с носителями подлинной ценности, которым дана экспертная оценка. По словам Дэвида Зэле, музеи станут той площадкой, на которой, чем меньше вещей будет выставляться, тем больше это будет цениться [2]. Другими словами, широкая представленность информационных технологий в повседневной жизни будет формировать потребность у человека в физическом общении с подлинными музейными экспонатами.
При всех имеющихся положительных моментов от внедрения цифровых технологий в музейное пространство, фиксируется и некоторые риски их применения, среди которых выделяются: технические сбои в работе оборудования; трудности восприятия экспозиции в силу технических сложностей использования посетителем оборудования; непродуманное включение оборудования в структуру экспозиции, не позволяющее раскрыть ее замысел. Чрезмерное оборудование музеев цифровыми технологиями может привести к тому, что интерес посетителей будет сосредоточен не на музейных экспонатах, а на технологиях, в связи с чем как
366
БЕЛАРУСЬ У ПРАСТОРЫ ЕЎРАПЕЙСКАЙ МІЖКУЛЬТУРНАЙ КАМУНІКАЦЫІ
ценность аутентичных экспонатов, так и музея как хранителя уникальных коллекций может «сойти на нет». Более того, презентация музейной коллекции в Интернет-пространстве, к примеру, путем создания виртуального музея, который будет в полной мере воспроизводить вариант экспозиции, представленный в музее в классическом его понимании, может отрицательно сказаться на уровне посещаемости. Именно благодаря грамотному сочетанию музейной коллекции и цифровых технологий, создается дополнительный контекст для раскрытия глубинного смысла экспозиции музея, что не может не положительно сказаться на функционировании учреждения.
Таким образом, следует отметить, что в современных условиях фактически каждый музей в той или иной мере использует в своей деятельности определенные цифровые технологии, начиная от простейших аудиогидов и заканчивая интерактивными панелями и экранами, технологиями виртуальной (VR) и дополненной (AR) реальности. В зависимости от стоящих перед музеями задач используемые цифровые технологии призваны решать целый круг вопросов – это установление контактов с аудиторией, широкие возможности презентации экспонатов, расширение информационного поля музейной экспозиции. Функционирование музеев на основе принципов культуры участия означает стремление соответствовать общемировым тенденциям развития музейного дела, а благодаря интернет-технологиям обеспечивается усиление их глобального присутствия.
Список литературы
1.Агапова, Д. Культура участия: миллионы диалогов / Д. Агапова // Музей как пространство образования: игра, диалог, культура участия ; отв. ред. А. Щербакова. – М., 2012. – С. 8–21.
2.Лещенко, А. Какое будущее ждет музеи? О скорой «эмансипации» посетителя [Электронный ресурс] / А. Лещенко // Частный Кор-
респондент. – Режим доступа: http://www. chaskor. ru/article/kakoe_budushchee_zhdet_muzei_44006. – Дата доступа: 11.09.2019.
3.Смирнова, Т. А. Цифровые технологии в пространстве музейной экспозиции: технические, концептуальные и коммуникационные возможности / Т. А. Смирнова // Культура: управление, экономика, право. – 2010. – № 1. – С. 16–19.
Евгения Юрьевна Смыкова, Институт социологии Национальной академии наук Беларуси, г. Минск, Республика Беларусь.
Evgeniya Smykova
Institute of Sociology of the National Academy of Sciences of Belarus, Minsk, The Republic of Belarus e-mail: evgsmykova@gmail.com
DEVELOPMENT TRENDS OF MODERN MUSEUMS IN THE CONTEXT OF DIGITALIZATION OF THE SOCIETY
The article deals with the analysis of the key trends in the functioning of museums in modern society. The role of the phenomenon of the participatory culture in the context of further prospects for the development of museums, the formation of new forms of organization of museum space is determined. The author outlines the main directions of introducing digital technologies into museum practice, in particular, the digitization of the museum fund, the creation of an exposition, and the emergence of virtual museums.
Keywords: museum, participatory culture, digitalization, museum-participatory, interactive museum.
УДК 82-821
Е. В. Гулевич АВТОПЕРЕВОД В ЛИТЕРАТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ МЕЖКУЛЬТУРНОГО ДИАЛОГА
Выявлена важность смены научных парадигм для восприятия автоперевода как стратегии межкультурной коммуникации. Это предоставляет возможность по-новому взглянуть на причины обращения многих художников слова – поэтов и писателей – к выполнению автопереводов своих произведений. Автоперевод пересекает границы языкового сознания наций, функционируя за пределами моноязыковой и монокультурной парадигмы. Исследование взаимосвязей локального («своего») на фоне изучения инонационального («чужого») выявляет новые горизонты для изучения культурных и литературных парадигм развития определенной нации, литературы, культуры в контексте мирового развития. Проблема художественного билингвизма, обусловленная самими феноменом автоперевода, становится сегодня особенно актуальной.
Ключевые слова: автоперевод, стратегия, межкультурная коммуникация, переводческий прием, художественное произведение.
На современном этапе развития филологической науки важно рассматривать автоперевод как стратегию межкультурной коммуникации. Данный ракурс изучения феномена автоперевода предоставляет возможность по-новому взглянуть на причины обращения многих художников слова – поэтов и писателей – к выполнению автопереводов своих произведений. Перспектива изучения автоперевода как стратегии установления успешного межнационального диалога подтверждает факт того, что автоперевод пересекает границы языкового сознания наций, функционируя за пределами моноязыковой и монокультурной парадигмы. Это трансграничная художественная деятельность, которая реорганизовывает взаимодействия между языковой и культурной традициями, расширяя границы моноязыкого и монокультурного восприятия произведения.
Цель данной статьи – выявить важность смены научных парадигм для восприятия автопреревода как стратегии межкультурной коммуникации. Актуальность исследования предопределена фактом того, что современный мир перестал быть монолитным образованием, четко делимым по географическим, национальным или культурным критериям. Интеграция стран в социальном и политическом плане – факт современного функционирования общества. Это ведет к установлению и расширению межкультурных контактов и взаимодействий.
В этой связи в последние годы в гуманитарном знании намечены тенденции отхода от рассмотрения локально ограниченных языковых, литературных и культурных систем. Вместо этого наблюдается
367
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
стремительный интерес к изучению межъязыковых, межлитературных и межкультурных взаимодействий. При этом из вышесказанного не следует, что особенности локального развития народов и культур нивелируется. Исследование взаимосвязей локального («своего») на фоне изучения инонационального («чужого») выявляет новые горизонты для изучения культурных и литературных парадигм развития определенной нации, литературы, культуры в контексте мирового развития. В свете сказанного проблема художественного билингвизма, обусловленная самими феноменом автоперевода, когда автор создает версии своих произведений для разных языковых и культурных аудиторий, становится особенно актуальной.
Автоперевод способствует расширению устоявшихся традиций концептуализации наций, национальных литератур и литературных канонов; актуализирует научное внимание на феномене межкультурных взаимодействий, которые выходят за пределы национально обусловленного мышления. Проблема изучения феномена автоперевода расширяет научные границы изучения творчества авторов, творящих на стыке двух лингвальных систем. Так, наличие родного языка выявляет не только систему языковых преференций автора, но и широкий спектр экстралингвистических внеязыковых факторов, которые осознанно и бессознательно определяют его творчество. Это невидимая нить органической связи автора с определенной нацией, литературой, культурой. При этом сопричастность монолингвизму обусловливает не только языковую картину мира автора, но и диктует определенные национально обусловленные правила жизни в определенном обществе. Безусловно, человек творческий не может жить в рамках, он – выше ограничений и социальных рубежей. Однако наибольшие возможности выйти за пределы монолингвальной культуры, расширить рамки собственного сознания и сознания реципиентов других культур дает авторский билингвизм. Билингвистическим текстом признан «текст как результат перевода автором, который может создавать тексты на различных языках и переводить их» [1, с. 5]. Если рассматривать автоперевод как проявление художественного билингвизма, то очевидно, что использование двух языковых кодов предоставляет возможность творческого диалога с двумя читательскими аудиториями.
Результатом перевода являются два оригинальных художественных текста, каждый из которых отражает индивидуальный стиль автора, узнаваемый в различных лингвальных культурах. В этом контексте автоперевод может рассматриваться как проводник в другую культуру, как средство установления межкультурного диалога с целью авторского самовыражения.
Автоперевод – это своего рода трансграничная интерактивная деятельность, которая реорганизует межъязыковые и межлитературные отношения. Как известно, при создании художественного произведения автор заранее ориентируется на определенную языковую аудиторию. Тот же механизм работает при автопереводе. Автор «настраивается» на читателя определенной языковой и культурной картины мира и учитывает эти особенности при создании иноязычной версии произведения. Именно поэтому автопереводные версии могут сильно разнится по объему, а также художественным характеристикам. Зачастую авторы признаются, что ориентир на нового читателя обусловливает желание не просто воссоздать оригинал для иноязычной целевой аудитории, а творить заново.
Декодирование художественного произведения в принимающей литературе и культуре предполагает прохождение двух этапов. Во-первых, это языковая адаптация автором текста оригинала с целью адекватного выражения общего замысла произведения. Во-вторых, «включение» внутритекстовых художественных кодов, их выражение в новой форме при неизменном сохранении уровня психологической и философской глубины произведения. Именно поэтому автоперевод можно рассматривать как идеальный перевод, т. к. именно и только автор знает, какие художественные детали, образы, символы формируют созданное им произведение, каков оптимальный способ передачи всех его художественных оттенков.
При этом художественная точность предопределяет необходимость переводческих трансформаций, которые применяет автор при создании иноязычной версии оригинального текста. Таким образом, возможная переводческая «асимметрия», которая сопровождает перевод в большей или меньшей степени, является залогом точности и адекватности результата перевода.
При создании иноязычной версии произведения автор уделяет большое внимание особенностям принимающей культуры, так как перевод – это не только замена языка, но и функциональная замена элементов культуры. Известный постулат о том, что «перевод должен читаться как оригинал» [2, с. 183] при условии адаптации текста к нормам другой культуры вполне оправдан. Однако, на наш взгляд, переводное произведение читается «как оригинал» только в том случае, если вызывает у репипиентов – носителей другой культуры – те же чувства и эмоции, которые вызывает оригинал. Именно «эмоциональная точность» переживаемого реципиентом при акте чтения переводной версии свидетельствует об успехе переводчика и качестве перевода. Именно поэтому говорят, что при переводе необходимо понять не просто смысл слова, а то, что заставило автора сказать именно это слово. Таким образом, важен эмоциональный стимул, опредмеченный лексемой.
Феномен автоперевода изучен недостаточно. Долгое время автоперевод рассматривался в рамках идиостиля автора при том, как своего рода, девиация авторского стиля. Сегодня очевиден факт того, что автоперевод заслуживает детального изучения. Проблема автоперевода является объектом исследования в работах У. М. Бахтикиреевой, К. В. Балеевских, К. Евсеевой, Ю. Козловой, Е. С. Хованской и др. В западной традиции автоперевод стал объектом научного интереса С. Берманна, К. Буффагни, Б. Фитча, Дж. Хокенсона, С. Занотти, С. Келлмана.
На современном этапе автоперевод рассматривается как более совершенная форма перевода по сравнению с неавторским переводом, т. к. «автор-переводчик, безусловно, находится в более выгодном положении в плане
368
БЕЛАРУСЬ У ПРАСТОРЫ ЕЎРАПЕЙСКАЙ МІЖКУЛЬТУРНАЙ КАМУНІКАЦЫІ
возможности постичь авторские интенции по сравнению с обычным переводчиком» [3, с. 125]. К тому же автор имеет право «вносить изменения» в текст перевода, что непозволительно для переводчика.
Прав С. Николаев, который определяет результат автоперевода как «новый текст, который существенно отличается от оригинала по причине грамматических особенностей языка, на который осуществляется перевод, а также культурных особенностей каждой нации» [4]. Исследователь также отмечает, что автоперевод отличается от традиционной переводческой модели, так как может содержать «новые стилистические приемы, которые отсутствуют в исходном тексте» [4].
Важен и заявленный ранее факт, что автоперевод осуществляется по законам художественного перевода, так как автор-переводчик имеет дело с художественным текстом. При этом, следуя этим правилам, автор совершенно по-иному трактует традиционные понятия достоверности, адекватности текста-источника и его переводной версии. Именно поэтому переводческая асимметрия, наблюдаемая по отношению к текстам в результате авторского перевода, сознательно применяется автором для достижения максимальной достоверности и адекватности перевода.
Обращаясь к проблеме автоперевода, Финкель отмечает уникальность и оригинальность «нового» текста по сравнению с исходным [5, c. 64]. Это объясняется сменой фокуса подачи. Когда переводчик переводит авторский текст, он стремится максимально передать смысловую наполненность оригинала при максимально объективном подходе к тексту. В то время, как автоперевод заведомо склоняется к субъективизму. В случае автоперевода автор “продолжает” себя, свою индивидуальность в другом языковом пространстве» [6, c. 202].
Таким образом, выбор переводческих стратегий, который автор осуществляет при работе над переводом собственного текста на другой язык, безусловно, отражается на особенностях самого текста и читательской рецепции. Автор не ставит перед собой задачу создания аналогичного оригинальному текста. Он создает «новое» произведение искусства, которое требует новой интерпретации. В этой связи становится очевидным, что автоперевод, с одной стороны, служит связующим звеном между языками и культурами, с другой – точечно и наглядно выявляет «рассогласование» языковых картин, их уникальность. Автор-переводчик учитывает контекстуальные и интертекстуальные особенности языка, с которого и на который осуществляется перевод. Это ведет к смене традиционной парадигмы, принятой в переводоведении: в случае автоперевода делить тексты на оригинал и его перевод не представляется возможным. Совершенно понятно, что речь идет о творческом процессе, в результате которого воссоздается новая художественная реальность. Поэтому представляется целесообразным говорить о разноязычных версиях произведения. Именно поэтому важным видится не констатация различий между текстами, а акцент на единстве обеих версий в их творческом взаимодействии и способности одновременно идеально «вписаться» в разные культуры. Как это не парадоксально, именно выявление этих культурно обусловленных качеств поможет показать особенности идиостиля конкретного автора.
Список литературы
1.Hokenson, J. W. The Bilingual Text. History and Theory of Literary Self-Translation / J. W. Hokenson. – Manchester; N. Y. : St. Jerome Publishing, 2007. – 246 p.
2.Швейцер, А. Д. Перевод и культурная традиция / А. Д. Швейцер // Перевод и лингвистика текста : сб. ст. – М. : Всероссийский центр переводов, 1994. – 287 c.
3.Fitch, B. Beckett and Babel: An Investigation into the State of the Bilingual Work / B. Fitch. – Toronto : University of Toronto Press, 1988. –
242 p.
4.Николаев, C. Г. Об одном стихотворении Бродского и его переводе, выполненном автором [Электронный ресурс] / C. Г. Николаев. –
Режим доступа: www. woa/wa/Main?textid=1932&level1=main&level2=articles. – Дата доступа: 05.11.2019.
5.Финкель, A. M. Об автопереводе (на материале авторских переводов Г. Ф. Квитки-Основьяненко) / А. М. Финкель // Теория и практика перевода. – Л : Наука, 1962. – С. 56–78.
6.Фещенко, В. В. Автоперевод поэтического текста как разновидность автокоммуникации / В. В. Фещенко // Критика и семиотика. –
2015. – № 1. – С. 199–218.
Елена Витальевна Гулевич, Гродненский государственный университет имени Янки Купалы, г. Гродно, Республика Беларусь.
Alena Hulevich
Yanka Kupala State University of Grodno, Grodno, Belarus e-mail: family2001kg@mail.ru
SELF-TRANSLATION IN THE LITERARY SPACE OF INTERCULTURAL DIALOGUE
The aim of the given article is to reveal the importance of scientific paradigm’s shift to view self-translation as an intercultural communication strategy. This approach allows us to view the reasons of authors’ – poets’ and writers’ – engagement with self-translation from a new perspective. The author of the article points out that now we should consider the phenomenon of self-translation as the important strategy of establishing intercultural communication. Self-translation enables artists to cross the borders by functioning beyond monolingual and monocultural paradigm. Recently, a serious interest has been focused on interlingual, interliterary and intercultural co-functioning.
Keywords: self-translation, strategy, intercultural communication, translation technique, work of art.
369
БЕЛАРУСЬ У КАНТЭКСЦЕ ЕЎРАПЕЙСКАЙ ГІСТОРЫІ: АСОБА, ГРАМАДСТВА, ДЗЯРЖАВА
УДК 008.316.42
С. В. Чувак
КАНЦЭПТ СМЕРЦЬ У ТВОРЧАСЦІ ЯКУБА КОЛАСА
Исследован статический аспект языковой картины мира, репрезентатированного образной системой произведений Якуба Коласа, которая детерминирована ценностными установками и особенностями мировосприятия белорусского крестьянства в начале ХХ века. Рассматривается метеонимический фрагмент языковой картины мира белорусского крестьянства в границах отдельного денотативного класса, языковые средства которого вербализуют концепт смерть.
Ключевые слова: константа, крестьяне, Якуб Колас, смерть.
Канец ХІХ – пачатак ХХ стст. – пачатак эпохі нацыянальнага Адраджэння, станаўлення і развіцця новай беларускай культуры, час з’яўлення Нацыянальнага Тэксту (тэрмін А. Анціпенкі). Гэта – «любая семантычная структура, у якой адбіваецца светапогляд, менталітэт і характар народа. Нацыянальны Тэкст ёсць найвышэйшая праява творчага нацыянальнага духу, крэатыўных здольнасцяў нацыі. У ім жа акумулюцца творчы, гістарычны. культурны і сацыяльны вопыт нацыі» [1, с. 410] Нацыянальны Тэкст можа ўтварацца не толькі паэтычнымі і празаічнымі тэкстамі, але і музычнымі, жывапіснымі і іншымі творамі мастацтва. Пры гэтым, як правіла, Нацыянальныя Тэксты паэтычныя, бо форма і рытмізаваны паэтычны тэкст з’яўляюцца найбольш адэкватнымі сродкамі распазнання і фіксавання хранатыпу дадзенага этнасу. Акрамя таго, паэты і ёсць тыя найбольш чуйныя людзі, якія здольныя ў слове і праз слова спасцігнуць, змадэляваць і зафіксаваць у тэксце хранатып ва ўсёй яго адметнасці і ўнікальнасці [1, с. 409]. Мы перакананыя, што творчасць Якуба Коласа можа быць часткай беларускага Нацыянальнага Тэксту.
Вырашальнай асаблівасцю мастацкай літаратуры, як сродка спасціжэння і выражэння свету, з’яўляецца тое, што літаратура мае справу са словам, мовай. Наогул, усе кодавыя сістэмы мадэлі свету дапускаюць лінгвістычную прэзентацыю, г. зн. могуць быць прадстаўлены фрагментамі мовы. Такім чынам, мова выступае як унікальны знакавы комплекс культуры, што робіць яе галоўным інтэгратарам мадэлі свету культуры. Мастак з дапамогай слова апрацоўвае свет, для чаго слова павінна іманентна пераадольвацца як слова, і з’яўляецца выразнікам свету іншых і выразнікам адносінаў аўтара да гэтага свету. Мову апрацоўвае мастак, але не як мову; як мову ён яе пераадольвае, бо яна не павінна ўспрымацца як мова ў яе лінгвістычнай акрэсленасці (марфалагічнай, сінтаксічнай, лексічнай і інш.), бо яна становіцца сродкам мастацкага выражэння. Мастак стварае не ў міры мовы, мовай ён толькі карыстаецца [2, с. 167]. Слова перастае быць наборам гукаў, а становіцца знакам, за якім стаіць ужо не інфармацыя, а азначэнне рэалій свету. Гэта знак, сімвал, троп. Ж. П. Сартр так акрэсліў сутнасць мастацкай літаратуры: «Проза – імперыя знакаў, мастак не ўмее выкарыстоўваць у якасці знака адну з граней свету, ён бачыць ў слове вобраз адной з такіх граней. Для паэта мова ў яе цэласнасці – Люстэрка свету» [3, с. 15].
Калі разглядаць літаратурныя творы як знакі, сімвалы ці нават іх сімвальную прыроду вобразаў і тропаў, то можна іх смела называць рэтранслятарамі катэгорый менталітэту. Мастацкія тропы (метафары, эпітэты, параўнанні і г. д.) як ідэальныя носьбіты інфармацыі здольныя захоўваць у дасканалым выглядзе вялікія аб’ёмы інфармацыі, для сваёй інтэрпрэтацыі патрабуюць розных спосабаў сэнсаўтварэння. Найперш гэта датычыць тых мастацкіх тропаў, якія паходзяць з фальклору. Мастак слова не толькі выкарыстоўвае іх знакавае напаўненне, значэнне, якое сфармавалася раней, замацавалася за гэтым сімвалам: так ён актывізуе элементы архетыповай мадэлі свету, устойлівыя формы мыслення чытачоў, якія валодаюць ідэнтычнымі ўяўленнямі, выклікае іх эмацыйны, а потым і рацыянальны водклік, а значыць не толькі фіксуе іх, але і надае ім новае «аўтарскае» значэнне, якое карэлюецца з сацыяльна-эканамічнымі, гістарычнымі варункамі быцця самога аўтара і сацыяльнай групы да якой звернута яго творчасць. Такім чынам пісьменнік ці паэт не толькі выводзіць метафары, эпітэты, параўнанні і іншыя элементы міфапаэтычнай карціны свету са стану культурнай традыцыі (песні, легенды, паданні, аўтарскія творы папярэдніх пакаленняў пісьменнікаў і г. д.), але і дае магчымасць ім развівацца: набываць новы змест або фіксавацца ў сваёй традыцыйнай інтэрпрэтацыі. Самі мастацкія творы, найбольш важныя і вартасцёвыя для канкрэтнай сацыяльнай групы, могуць станавіцца сімваламі іх культуры.
Адным з канцэптаў, які вызначае разуменне жыцця, увасабляе сялянскую карціну свету, з’яўляецца вобраз, метафара смерці. Філіп Ар’ес, П’ер Шаню лічаць, што адносіны да смерці служаць адметным эталонам, індыкатарам характару цывілізацыі. Чалавечая смерць ў любой супольнасці, у тым ліку і этнічнай, не столькі біялагічны працэс, колькі з’ява, якая патрабуе дакладных маральных крытэрыяў, якія б трымалі грамадства ў стане дынамічнай раўнавагі маралі, калі не дапускаецца знешняе праяўленне агрэсіўныў інстынктаў, масавыя забойствы, самагубствы. Я. Колас паказаў, што ва ўмовах разбурэння грамадства, парушаюцца, а часам і знікаюць асноватворчыя каштоўнасныя ўстаноўкі. Паніч Грыша, напрыклад, герой апавядання «Крывавы вір», стаў ахвярай разбуральнай сілы сацыяльнага вакууму. Ціхмяныя, пакорлівыя сяляне ператварыліся ў жорсткіх і звераватых мсціўцаў. Усё пазітыўнае, што было ў душы, на пэўны час было выцеснена помслівасцю, нянавісцю да паноў, адкрытай ваяўнічасцю.
Паняцці «жыццё» і «смерць» неразрыўна звязаны адно з адным, утвараючы адну з асноўных узаемных апазіцый у беларускай карціне свету. Менавіта два гэтыя фенамена складаюць асноўны змест характарыстыкі Сусвету. У творчым асэнсаванні Я. Коласа гэта апазіцыя знайшла выражэнне ў вобразах: пакута – выратаванне; суматоха, вір бурлівы – адпачынак, вызваленне; святло – цемра; рух – прыпынак, перашкода; вясна – восень; дзень – ноч нябыту, ноч-аблога, ноч-цямніца, ноч-пустэля; воля – жудасць; свежыя крыніцы – сусветны прах, цёмная хваля.
370