7. Триумф позитивного мышления: одномерная философия

лению дискурсом, который в своих понятиях, стиле и

синтаксисе принадлежит иному порядку,- дискурсом,

для которого отнюдь не <ясно, что каждое предложение

в нашем языке - "норма именно в том виде, в каком

оно есть">'. В этом случае верно скорее совершенно

противоположное - а именно, что каждое предложение

гак же мало <в норме>, как и мир, для которого этот

язык служит средством обшения.

Едва ли не мазохистская редукция речи к простой

и общепринятой превратилась в программу: <если слова

"язык", "опыт", "мир" имеют применение, то оно должно

быть таким же простым, как применение слов "стол",

"лампа", "дверь">^. Мы должны <придерживаться пред-

метов повседневного мышления, а не блуждать без пути

и воображать, что мы должны описывать крайние тон-

кости..^ - как будто это единственная альтернатива

и как будто термин <крайние тонкости> в меньшей

степени подходит для витгенштейновских игр с языком,

чем для кантовской Критики чистого разума. Мыш-

ление (или по крайней мере его выражение) не просто

втискивается в рамки общеупотребительного языка, но

ему также предписывается не спрашивать и не искать

решений за пределами того, что уже есть. <Проблемы

решаются не посредством добывания новой инфор-

мации, а путем упорядочения того, что мы уже знаем>^

Мнимая нищета философии, всеми своими понятия-

ми привязанной к данному положению дел, не способна

* Wittgenstein, Philosophical Inoestigations. loc.cit., p. 45.

2 lUd., p. 44.

3 lhd., p. 46.

* ltnd., p. 47.

9 Одшяиряыв челомг 23<J

П. Одномерное мышление

поверить в возможность нового опыта. Отсюда полное

подчинение власти фактов - только лингвистических

фактов, разумеется, но общество говорит на этом языке,

и нам ведено повиноваться. Запреты строги и авто-

ритарны: <Философия ни в коем случае не может

вмешиваться в практическое употребление языка>^ <И

мы не можем выдвигать какую-либо теорию. В наших

рассуждениях не должно быть ничего гипотетического.

Мы должны устранить всякое объяснение, поставив на

его место только описание>^.

Можно спросить, что же остается от философии?

Что остается от мышления, разумения, если отвергается

все гипотетическое и всякое объяснение? Однако на

карту поставлены не определение или достоинство фи-

лософии, но скорее шанс сохранить и защитить право,

потребность думать и высказываться в понятиях, от-

личных от обыденно употребляемых, значение, рацио-

нальность и значимость которых проистекает именно

от их отличия. Это затрагивает распространение новой

идеологии, которая берется описывать происходящее

(и подразумеваемое), устраняя при этом понятия, спо-

собные к пониманию происходящего (и подразумева-

емого).

Начнем с того, что между универсумом повседнев-

ного мышления и языка, с одной стороны, и универ-

сумом философского мышления и языка, с другой,

существует неустранимое различие. В нормальных обсто-

ятельствах обыденный язык - это прежде всего язык

поведения - практический инструмент. Когда кто-ли-

1 ltnd., р. 49.

2 Und., p. 47.

234