[Философия]

Под словом природа мы подразумеваем не какую-либо мистическую и пантеистическую идею, а просто сумму всего существующего, всех явлений жизни и процессов, их творящих. Очевидно, что в природе, определенной таким образом, одни и те же законы всегда воспроизво­дятся в известных родах фактов. Это происходит, без сомнения, благодаря стечению тех же условий и влияний и, может быть, также благодаря раз навсегда установив­шимся тенденциям непрестанно текучего творения — тен­денциям, которые в силу частого повторения сделались постоянными. Только благодаря этому постоянству в ходе естественных процессов человеческий ум мог констатиро­вать и познать то, что мы называем механическими, физи­ческими, химическими и физиологическими законами... Это постоянство и эта повторяемость выдерживаются, однако, не вполне.' Они всегда оставляют широкое место для так называемых — и не вполне точно называемых —

349

аномалий и исключений. Название это очень неправильно, ибо факты, к которым оно относится, показывают лишь, что эти общие правила, принятые нами за естественные законы, являются не более как абстракциями, извлечен­ными нашим умом из действительного развития вещей, и не в состоянии охватить, исчерпать, объяснить все бес­предельное богатство этого развития. Кроме того, как это превосходно доказал Дарвин, эти так называемые анома­лии посредством частого сочетания между собой и тем самым дальнейшего укрепления своего типа, создают, так сказать, новые пути творения, новые образы воспро­изведения и существования и являются именно путем, посредством которого органическая жизнь рождает новые разновидности и породы (1, III, стр. 162—163).

Ум человеческий, т. е. работа, органическая матери­альная функция мозга, возбужденная внешними и внут­ренними впечатлениями, действующими на его нервы, заканчивает формальным актом: он состоит в сравнении, в комбинациях впечатлений, предметов и явлений, в све­дении их в ложные или верные системы.

Переходя из уст в уста, эти идеи, или, вернее, первые представления, улавливаются, запечатлеваются, опреде­ляются словами. Эти понятия отдельных индивидуумов сталкиваются, контролируются, изменяются, взаимно до­полняют друг друга и, сливаясь более или менее в еди­ную систему, образуют то, что называется общественным сознанием, общественной мыслью (3, стр. 16—17).

Итак, внешний мир представляется человеку лишь бесконечным разнообразием предметов, действий и раз­дельных отношений без малейшей видимости единства, — это бесконечные нагромождения, но не единое целое. От­куда является единство? Оно заложено в уме человека. Человеческий ум одарен способностью к абстракции, ко­торая позволяет ему, после того как он медленно и по отдельности исследовал, один за другим, множество пред­метов, охватить их в мгновение ока в едином представле­нии, соединить их в одной и той же мысли. — Таким об­разом, именно мысль человека создает единство и перено­сит его в многообразие внешнего мира.

Отсюда вытекает, что это единство является вещью не конкретной и реальной, но абстрактной, созданной един­ственно способностью человека абстрактно мыслить (1 III, стр. 175).

350

Все, что существует, все существа, составляющие бес­конечный мир Вселенной, все существовавшие в мире предметы, какова бы ни была их природа в отношении ка­чества или количества, большие, средние или бесконечно малые, близкие или бесконечно далекие, — взаимно ока­зывают друг на друга, помимо желания и даже сознания, непосредственным или косвенным путем, действие и про­тиводействие. Эти-то непрестанные действия и противо­действия, комбинируясь в единое движение, составляют то, что мы называем всеобщей солидарностью, жизнью и причинностью (1, III, стр. 161 — 162).

Всякое развитие [...] влечет за собою отрицание исход­ной точки. Так как исходная точка, по учению материа­листической школы, материальна, то отрицание ее необхо­димо должно быть идеально. Исходя от совокупности реального мира или от того, что отвлеченно называют ма­терией, материализм логически приходит к действитель­ной идеализации, то есть к гуманизации, к полной и со­вершенной эмансипации общества. Напротив того, так как по той же самой причине исходная точка идеалистической школы идеальна, то эта школа неизбежно приходит к ма­териализации общества, к организации грубого деспотиз­ма и к подлой, несправедливой эксплоатации в форме церкви и государства. Историческое развитие человека, по учению материалистической школы, есть прогрессивное восхождение, а по идеалистической системе, оно может быть лишь непрерывным падением (1, II, стр. 185).

Современное поколение умнее нас; оно вообще не за­нимается больше спекулятивной философией. Оно и слы­шать не хочет ни о «милосердном» боге теологии, ни о высшем и абстрактном бытии философов. Враг всякого деспотизма, оно от всего сердца содействует проповедуе­мому античным и современным атеизмом низвержению небесного владыки. [...]

Но зато оно со страстностью усвоило высказанные Огюстом Контом и Воклем положения о том, что в основе исторических наук должны лежать науки естественные, равно как не менее плодотворные идеи Дарвина о проис­хождении и превращении видов. Оно чтит Фейербаха, этого великого разрушителя трансцендентальной филосо­фии. Имена Бюхнера, Фогта, Молешотта, Шиффа и столь многих других знаменитых вождей реалистической шко­лы Германии, пожалуй, лучше знакомы нашим русским

351

студентам, нежели изучающим науку юным буржуа, про­водящим свою молодость в ваших университетах. [...] То же самое относится и ко всем произведениям современ­ной социалистической школы: сочинения Прудона, Мар­кса и Лассаля распространены в России по меньшей мере так же, как и в их родных странах.

Я заявляю с гордостью и радостью, что наша русская молодежь, — я говорю, само собой разумеется, о боль­шинстве ее, — горячо реалистична и материалистична в теории (2, III, стр. 200).

Мы отрицаем существование души, существование ду­ховной субстанции, независимой и отделимой от тела. На­против того, мы утверждаем, что подобно тому как тело индивида, со всеми своими способностями и инстинктив­ными предрасположениями, является не чем иным, как производной всех общих и частных причин, определивших его индивидуальную организацию, — что неправильно на­зывается душой; интеллектуальные и моральные качества человека являются прямым продуктом или, лучше ска­зать, естественным, непосредственным выражением этой самой организации, и именно степени органического раз­вития, которой достиг мозг благодаря стечению независи­мых от воли причин (1, III, стр. 204).

Они¹ так боятся ее², что предпочитают противоречия, ими же созданные благодаря этой нелепой фикции бес­смертной души, или же ищут разрешения в новой неле­пости, в фикции бога.

С точки зрения теории, бог — это последнее убежище, высшее выражение всех нелепостей и противоречий идеа­лизма.

В богословии, которое представляет детскую и наив­ную метафизику, бог является основой, первопричиной нелепости, но в чистой метафизике, т. е. в богословии утонченном и рационализованном, он является последней инстанцией, высшим прибежищем, так что все противо­речия, которые кажутся неразрешимыми в реальном ми­ре, объясняются в боге и через бога, т. е. нелепостью, об-' леченной, поскольку возможно, в разумную форму.

Существование личного бога и бессмертие души — две нераздельные фикции, два полюса одной и той же абсо­лютной нелепости: один, ведущий за собой другой, один, ищущий напрасно свое объяснение, свое обоснование в другом (3, стр. 21—22),

352

Философия Гегеля в истории развития человеческой мысли была в самом деле явлением значительным. Она была последним и окончательным словом того пантеи­стического и абстрактно-гуманитарного движения герман­ского духа, которое началось творениями Лессинга и до­стигло всестороннего развития в творениях Гёте; движе­ние, создавшее мир бесконечно широкий, богатый, высо­кий и будто бы вполне рациональный, но остававшийся столь же чуждым земле, жизни, действительности, сколь­ко был чужд христианскому, богословскому небу. Вслед­ствие этого этот мир, как фата-моргана, не достигая неба и не касаясь земли, вися между небом и землею, обратил самую жизнь своих приверженцев, своих рефлектирующих и поэтизирующих обитателей в непрерывную вереницу сомнамбулических представлений и опытов, сделал их никуда не годными для жизни или, что еще хуже, осудил их делать в мире действительном совершенно противное тому, что они обожали в поэтическом и метафизическом идеале.

Таким образом, объясняется изумительный и доволь­но общий факт, поражающий нас еще поныне в Герма­нии, что горячие поклонники Лессинга, Шиллера, Гёте, Канта, Фихте и Гегеля могли и до сих пор могут служить покорными и даже охотными исполнителями далеко не гуманных и не либеральных мер, предписываемых им пра­вительствами. Можно даже сказать вообще, что, чем воз­вышеннее идеальный мир немца, тем уродливее и пошлее его жизнь и его действия в живой действительности.

Окончательным завершением этого высокоидеального мира была философия Гегеля. Она вполне выразила и объяснила его своими метафизическими построениями и категориями и тем самым убила его, придя путем желез­ной логики к окончательному сознанию его и своей соб­ственной бесконечной несостоятельности, недействитель­ности и, говоря проще, пустоты (1, I, стр. 230—231).

Христианство является самой настоящей типичной ре­лигией, ибо оно представляет собою и проявляет во всей ее полноте природу, истинную сущность всякой религиоз­ной системы, представляющей собою принижение, порабо­щение и уничтожение человечества в пользу божествен­ности.

Раз бог — все, реальный мир и человек — ничто. Раз бог есть истина, справедливость, могущество и жизнь,

353

человек есть ложь, несправедливость, зло, уродство, бессилие и смерть. Раз бог — господин, человек — раб. Не­способный сам по себе найти справедливость, истину и веч­ную жизнь, он может достигнуть их лишь при помощи божественного откровения...

Пусть же не обижаются метафизики и религиозные идеалисты, философы, политики или поэты. Идея бога влечет за собою отречение от человеческого разума и справедливости, она есть самое решительное отрицание человеческой свободы и приводит неизбежно к рабству людей в теории и на практике (1, II, стр. 159—160).

Нужно ли напоминать, насколько и как религии отуп­ляют и развращают народы? Они убивают у них разум, это главное орудие человеческого освобождения, и приво­дят их к идиотству, главному условию их рабства. Они обесчещивают человеческий труд и делают его признаком и источником подчинения. Они убивают понимание и чув­ство человеческой справедливости, всегда склоняя весы на сторону торжествующих негодяев, привилегированных объектов божественной милости. Они убивают гордость и достоинство человека, покровительствуя лишь ползучим и смиренным. Они душат в сердцах народов всякое чув­ство человеческого братства, наполняя его божественной жестокостью (1, II, стр. 161).

Рациональная философия является чисто демократиче­ской наукой. [...]

Ее предмет — это реальный, доступный познанию мир. В глазах рационального философа, в мире существует лишь одно существо и одна наука. Поэтому он стремится соединить и координировать все отдельные науки в еди­ную. Эта координация всех позитивных наук в единую систему человеческого знания образует позитивную фило­софию или всемирную науку. Наследница и в то же вре­мя полнейшее отрицание религии и метафизики, эта фи­лософия, уже издавна предчувствуемая и подготовляемая лучшими умами, была в первый раз создана в виде цель­ной системы великим французским мыслителем Огюстом Контом.

[...] Любопытно отметить, что порядок наук, установ­ленный Огюстом Контом, почти такой же, как в Энцик­лопедии Гегеля, величайшего метафизика настоящих и прошлых времен, который довел развитие спекулятивной философии до ее кульминационного пункта, так что, дви-

354

жимая своей собственной диалектикой, она необходимо должна была прийти к самоуничтожению. Но между Огю­стом Контом и Гегелем есть громадная разница. Этот по­следний в качестве истинного метафизика спиритуализи-ровал материю и природу, выводя их из логики, т. е. из духа. Напротив того. Огюст Конт материализовал дух, основывая его единственно на материи. — В этом его без­мерная заслуга и слава (1, III, стр. 153—154).

Громадное преимущество позитивной науки над теоло­гией, метафизикой, политикой и юридическим правом за­ключается в том, что на место лживых и гибельных абст­ракций, проповедуемых этими доктринами, она ставит истинные абстракции, выражающие общую природу или самую логику вещей, их общих отношений и общих зако­нов их развития. Вот что резко отделяет ее от всех пре­дыдущих доктрин и что всегда обеспечит ей важное зна­чение в человеческом обществе. Она явится в некотором роде его коллективным сознанием. Но есть одна сторона, которою она соприкасается абсолютно со всеми этими доктринами: именно, что ее предметом являются и не могут не являться лишь абстракции, что она вынуждена самою своей природою игнорировать реальных индивидов, вне которых даже самые верные абстракции отнюдь не имеют реального воплощения. Чтобы исправить этот ко­ренной недостаток, нужно установить следующее разли­чие между практической деятельностью вышеупомянутых доктрин и позитивной науки. Первые пользовались неве­жеством масс, чтобы со сладострастием приносить их в жертву своим абстракциям. Вторая же, признавая свою абсолютную неспособность сознать реальных индивидов и интересоваться их судьбой, должна окончательно и абсо­лютно отказаться от управления обществом; ибо если бы она вмешалась, то не могла бы делать это иначе, чем при­нося всегда в жертву живых людей, которых она не зна­ет, своим абстракциям, составляющим единственный за­конный предмет ее изучения (1, II, стр. 198—199).

Общая идея всегда есть отвлечение и поэтому са­мому в некотором роде отрицание реальной жизни. Я уста­навливаю... то свойство человеческой мысли, а, следова­тельно, также и науки, что она в состоянии схватить и назвать в реальных фактах лишь их общий смысл, их общие отношения, их общие законы; одним словом, мысль и наука могут схватить то, что постоянно в их непрерыв-

355

ных превращениях вещей, но никогда не их материаль­ную, индивидуальную сторону, трепещущую, так сказать, жизнью и реальностью, но именно в силу этого быстротеч­ную и неуловимую. Наука понимает мысль о действитель­ности, но не самую действительность, мысль о жизни, но не самую жизнь. Вот граница, единственная граница, дей­ствительно не проходимая для нее, ибо она обусловлена самой природой человеческой мысли, которая есть един­ственный орган науки (1, II, стр. 192).

То, что я проповедую, есть, следовательно, до извест­ной степени бунт жизни против науки или, скорее, про­тив правления науки, не разрушение науки, — это было бы преступлением против человечества, — но водворение науки на ее настоящее место, чтобы она уже никогда не могла покинуть его (1, II, стр. 197).