Литература к зачету Кириллова (часть 3) / Миронов Б.Н. - Благосостояние населения и революции в имперской России - 2012

6.Биологический статус российского населения в XIX — начале ХХ в. и его факторы

6.2а. О точности официальной урожайной статистики

Прямой информации о потреблении продуктов за первую половину XIX в. крайне мало, поэтому приходится обращаться к их производству. Начнем с хлеба — главного продукта питания в то время. Наиболее компетентные российские статистики дореформенного времени полагали, что накануне отмены крепостного права сельское хозяйство производило зерновых по 3 четверти на человека в год, включая сюда корм скоту и птице. Это примерно соответствовало солдатскому довольствию в 32 кг муки в месяц и с учетом припека давало до 1,5 кг ржаного хлеба на едока ежедневно8 (табл. 6.7).

Источники: Андросов В.П. Хозяйственная статистика. С. 81–82; Вильсон И.И. Объяснения. С. 108–113; Зябловский Е.Ф. (1) Статистическое описание. Ч. 4. С. 19–23; (2) Российская статистика. СПб., 1832. Ч. 2. С. 11; Кеппен П.И. О потреблении хлеба. С. 413; Ковальченко И.Д. Динамика уровня земледельческого производства России в первой половине XIX в. // История СССР. 1959. № 1. С. 77–83; Нифонтов А.С. Зерновое производство России во второй половине XIX века: По материалам ежегодной статистики урожаев Европейской России. М., 1974. С. 141; Объяснения к хозяйственно-статистиче- скому атласу Европейской России. СПб.,1851. С. 13–15; Тенгоборский Л.В. О производительных силах Т. 1. С. 196–202; Протопопов Д.И. О хлебной торговле. С. 97; Яцунский В.К. Изменение в размещении земледелия в Европейской России с конца XVIII в. до первой мировой войны // Вопросы истории сельского хозяйства, крестьянства и революционного движения в России / В.К. Яцунский (ред.). М., 1961. С. 128–131.

При таком объеме производства оставалось достаточно зерна для удовлетворения потребностей в продовольствии городов, армии, а также винокурения и экспорта. В 1920-е гг. известный статистик П.И. Попов, возглавлявший в то время Центральное статистическое управление, оценивал расчеты хлебного баланса страны в 1840–1850-м гг. как удовлетворительные9. В 1959 г. И.Д. Ковальченко подверг этот вывод сомнению. По его расчетам, «в 50-х годах (XIX в. — Б.М.) чистые сборы хлебов на душу населения по 36 губерниям Европейской России были на 13,5% ниже, чем в начале века. При этом в 40-х годах уровень земледелия был таким же, как в начале века». По его мнению, феодально-крепостническая система хозяйства вступила в период кризиса, который «в целом может быть датирован примерно 30–50-ми годами XIX в. Наибольшей глубины достиг он

220

6.2.Факторы динамики биологического статуса населения в XIX — начале ХХ в.

в50-х годах. В это время социально-экономические противоречия достигли своей предельной остроты, что и обусловило падение крепостного права»10. Это построение заключало противоречие: кризис датируется 1830–1850-ми гг., а снижение производства наступило лишь в 1850-е гг. Кроме того, у автора мало сведений за 1810-е гг. (по 16 губерниям из 49) и за 1820-е гг. (по 10 губерниям), а за 1830-е гг. они и вовсе отсутствовали.

В.К. Яцунский в 1959–1961 гг. оспорил выводы И.Д. Ковальченко, обвинив его в некритическом использовании губернаторских отчетов, и сделал собственные расчеты объема зернового производства на 1857–1863 гг. Средние сборы по России у него оказались такими же, как у Вильсона11. Сравнив их с данными за 1802–1811 г., Яцунский заключил: душевые сборы зерновых за полвека увеличились на 7,3%, значит, дореформенное сельское хозяйство медленно прогрессировало. Уже после смерти Яцунского Ковальченко выпустил в 1967 г. книгу;

вней он воспроизвел аргументы, высказанные ранее, не комментируя замечания своего оппонента12. Однако именно тезис о социально-экономическом кризисе николаевской России нашел поддержку в советской историографии, поскольку

вто время исследователи настойчиво искали доказательства существования революционной ситуации накануне отмены крепостного права.

В опубликованной 1974 г. книге А.С. Нифонтов, с одной стороны, поддержал Ковальченко в его позитивно-некритическом отношении к губернаторским отчетам и в оценке величины земледельческой продукции в 1850-е гг., но, с другой стороны, подверг сомнению тезис И.Д. Ковальченко о кризисе 1850-х гг. Используя те же отчеты, он показал, что 1850-е гг. разделялись на две половины — до и после 1856 г., т. е. до и после Крымской войны. В 1851–1856 гг. наблюдался спад в сельском хозяйстве, а 1856–1860 гг. — подъем, в ходе которого начальный уровень 1851–1855 гг. сельское хозяйство превзошло, значит, в годы апогея так называемой революционной ситуации сельское хозяйство прогрессировало. По мнению Нифонтова, Ковальченко недооценил также и величину товарного зерна, поэтому на самом деле сельскохозяйственных продуктов производилось больше, чем тот предполагал. Несмотря на это, утверждал Нифонтов, в 1850-е гг. хлебофуражный баланс по России в целом сводился с дефицитом в 4% от валового сбора зерновых13. Книга Нифонтова шла вразрез с официальной точкой зрения на 1850-е гг. как годы революционной ситуации, и тем не менее она не вызвала ни дискуссии, ни возражений.

Итак, медленный прогресс (Вильсон, Яцунский) или регресс (Ковальченко, Нифонтов) — вот суть двух взглядов на положение российского земледелия в первой половине XIX в. Чем вызваны расхождения, и кто, в конце концов, прав? Если принимать во внимание все имеющиеся на настоящий момент сведения, то нельзя говорить ни о понижении, ни об увеличении производства сельскохозяйственных продуктов в первой половине XIX в. — следует констатировать существование колебаний вокруг среднего уровня. Тенденция просматривается, если ограничиться сравнением валовой продукции сельского хозяйства в начальной и конечной точках изучаемого периода, в 1800-е и 1850-е гг. Расчеты Ковальченко и Нифонтова свидетельствуют о понижении, а Вильсона и Яцунского — о повышении сборов зерновых на душу населения. Расхождения обусловливаются различиями в оценках точности статистических материалов, содержащихся в губернаторских отчетах.

221

6. Биологический статус российского населения в XIX — начале ХХ в. и его факторы

По единодушному мнению специалистов XIX в., губернаторские отчеты занижали урожайность и, значит, сборы зерновых на величины от 10% до 30%14. Процедура сбора сведений о посевах и урожае хлебов по всей России в принципе не могла дать точной информации, а в действительности занижала реальные урожаи. Защитник официальной статистики А.С. Нифонтов, пытавшийся в своей книге представить сбор урожайных сведений как объективную, обоснованную

ичетко определенную процедуру, признает, что точной инструкции вообще не существовало, а в имевшихся узаконениях на этот счет не указывались принципиальные параметры процедуры — как измерять посевы, как, когда, где и в каком числе селений для каждого уезда делать пробные умолоты для определения величины урожая, наконец, как определять сбор зерновых. На практике оценка посева и сбора хлебов осуществлялась следующим образом. В октябре, после жатвы, по инициативе коронных властей в нескольких селениях каждого уезда производились пробные умолоты. На их основе устанавливалась урожайность зерновых в текущем году в «самах» (число «самов» показывало, во сколько раз сбор превосходил посев) для всего уезда. Никакого научного или просто обоснованного подхода к выбору селений и их числа не существовало. Между тем российские уезды занимали огромную площадь и урожайность в разных частях уезда, в отдельных селениях, у крестьян и помещиков существенно различалась. Далее предводители дворянства, палаты государственных имуществ и удельные конторы собирали информацию о собранном хлебе в помещичьей, государственной и удельной деревне и представляли их в губернские комиссии для продовольствия, где они суммировались. Основываясь на пробных умолотах и общем сборе хлеба, комиссии определяли величину посева путем деления величины сбора на урожайность. Специальные органы и лица, ответственные за сбор урожайных сведений, отсутствовали. Сложное и тонкое дело оценки урожая отдавалось на усмотрение местных коронных властей, а фактически находилось в компетенции сельских выборных, крестьян и помещиков — ведь именно они выполняли пробные умолоты и определяли величину собранного хлеба. Занижение сбора хлебов достигалось также и преуменьшением посевов, так как при желании занизить сбор хлебов — это самый легкий способ. Если величину урожайности, сообщаемую земледельцами, в какой-то мере может проверить каждый сведущий в сельском хозяйстве человек, то проконтролировать величину указываемого посева без помощи землемера в принципе невозможно. Между тем измерение посевных площадей впервые осуществили только в 1880-е гг., причем весьма ориентировочно: точная оценка посевов в масштабе России требует огромных затрат времени и средств.

Нужно быть полным идеалистом и совершенно не знать психологии крестьян и помещиков, чтобы утверждать: «Данные официальной статистики урожаев не требуют особых поправок»15. Для крестьян представлялось насущной потребностью, более того — делом чести обмануть местных чиновников16, в нашем случае — занизить как урожай, так посевы и сбор хлеба в целом. И крестьяне, и помещики из-за опасения дополнительных поборов зерна и фуража стремились занизить величину сбора17. Кроме того, наблюдалась и элементарная халатность

инекомпетентность. Крестьянин И.В. Васильев, считавшийся образцовым волостным писарем в государственной деревне Пошехонского уезда Ярославской губернии в 1840–1850-е гг., так описывает составление статистической отчетно-

222

6.2. Факторы динамики биологического статуса населения в XIX — начале ХХ в.

сти: «Я тогда был еще молод, в силах и не прочь был заняться более полезным, чем лицевой стороной канцелярии, пособрать на местах статистических сведений и проч., да времени недоставало. Поэтому громады разных сведений: о народонаселении, скоте, посевах и урожаях и пр. писались из головы, кто как сумеет соврать, только бы остатки предшествующего года были те же, да счет по столбцам ведомостей продольный и поперечный сходился по проверочной прокладке»18.

Напомним, даже сельскохозяйственная перепись не дает точных сведений о посевах и урожаях. Крестьянство, сообщая о себе любую информацию, стремилось преуменьшить все показатели своего благосостояния. Поэтому вполне закономерно, что в 1979 г. Б.Г. Литвак, подвергший оптимистический вывод А.С. Нифонтова относительно губернаторской статистики скрупулезной проверке, пришел к неутешительному выводу: источниковедческий анализ Нифонтова являлся поверхностным и необъективным, вследствие чего точность урожайной статистики по губернаторским отчетам им преувеличена. Как доказал Литвак, все цифры о посевах и урожаях, так же как и о численности скота, отличались сомнительной достоверностью, причем самой низкой сравнительно с другими19.

Зная о практике сбора урожайной статистики и о склонности и потребности земледельцев ее занижать, петербургские и московские экономисты 1840–1850- х гг. вносили соответствующие поправки. Делали они это не из-за желания поддержать официальную версию о благосостоянии населения и процветании николаевской России, как полагал Нифонтов20 (в большинстве своем ученые середины XIX в. в явной или скрытой форме являлись противниками крепостного права), а чтобы увязать разнообразные статистические данные в единую непротиворечивую систему. Они справедливо полагали: Россия как страна, в которой рынок играл важную роль в регулировании хозяйственной жизни в 1840–1850-е гг., не могла в значительных количествах экспортировать хлеб или переводить его на спирт, если бы его недостаточно производилось21. Иными словами, они применяли метод проверки урожайности по конечному потреблению, вошедшему в практику через 80 лет под названием балансового метода, основываясь на простой идее — не может быть произведено хлеба меньше, чем его потреблено22. И.И. Вильсон, известный русский ученый и одновременно чиновник, автор «Объяснений к хозяйственно-статистическому атласу Европейской России», выдержавшему в 1850–1860-х гг. четыре издания, считал необходимым увеличить официальные цифры сбора озимых на 21% и яровых — на 16%, для всех хлебов — на 17%23. Эту коррекцию для черноземных губерний В.К. Яцунский посчитал чрезмерной и ограничился поправкой в 7,4%24.

В первые 20 лет после крестьянской реформы процедура сбора урожайных сведений не претерпела изменений, соответственно осталась невысокой и их точность. Как и в первой половине XIX в., эксперты из числа чиновников неизменно отмечали низкое качество урожайной статистики. Вот заключение Комитета министров от 17 мая 1819 г. о генеральной таблице посева и урожая хлеба по России в 1811–1819 гг., составленной по донесениям губернаторов: «Сведения, на которых она основана, быв взяты со слов крестьян и объявлений помещиков, конечно, верными почитаться не могут. <…> Урожай везде показан несравненно меньше, нежели действительно бывает оный в натуре (курсив мой. — Б.М.)»25. Через 50 лет, в 1869 г., Комитет министров пришел к аналогичному выводу: из

223

6. Биологический статус российского населения в XIX — начале ХХ в. и его факторы

губернаторских отчетов следует вообще устранить статистическое приложение вследствие недостоверности содержащихся в них сведений26. Еще через 32 года, в 1901 г., эксперты Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 по 1900 г. благосостояния сельского населения сделали следующее заключение относительно урожайной статистики: «Данные о площади посева и об урожае хлебов представляются мало достоверными, поэтому и выводы представляются довольно шаткими»27. Известный экономист В.И. Покровский отмечал в 1902 г.: «В том, что официальные цифры урожаев ниже действительных, сходятся все исследователи русского земледелия; но как велика разница — еще никем не выяснено. В настоящем случае существенно, что преуменьшение урожаев в официальных материалах имело место всегда, и что лишь за последнее пятилетие (1893–1897 гг. — Б.М.) оно не так значительно, как прежде»28. Другой известный земский статистик М.Ф. Щербина отмечал в 1880-е гг.: «Наша официальная статистика обязана низким качеством материалов тому обстоятельству, что установление первоначальных статистических сведений производится лицами, не заинтересованными в деле и в большинстве случаев не только не компетентными, просто-таки не имеющими никаких представлений о статистике, каковы волостные писаря, низшие полицейские чины, писцы разного рода учреждений и пр. Такие исполнители мало того, что не имеют ничего общего со статистикой, но и тяготятся статистическими работами, как совершенно излишней для них обузой, будучи нередко, за обилием прямых своих обязанностей, не в состоянии просто-таки физически выполнить удовлетворительно чуждые им работы. В результате получается непонимание статистических программ, плохое и недобросовестное заполнение их, совершенно нелепые или искаженные сведения, неточные или вымышленные, “взятые, по выражению волостных писарей,

спотолка” цифры и т. п.»29.

В1880-х гг. произошла, наконец, реформа урожайной статистики — переход к выборочному учету сборов и посевов посредством корреспондентов. С 1880 г. Статистический отдел Департамента земледелия и сельской промышленности стал собирать необходимую информацию от добровольных корреспондентов из числа крестьян и частных землевладельцев. С 1883 г. ЦСК наладил сбор сведений через волостную администрацию: в каждую волость для обязательного заполнения посылались вопросные бланки о посевах, сборе и урожае — по шесть для крестьян и для частных землевладельцев. Из поступивших материалов выводились средние цифры посева и сбора для каждого хлеба. Но для получения данных о сборе хлебов по губерниям и стране в целом необходимо знать величину посевных площадей, однако сведения о них стали регулярно собираться ЦСК только начиная с 1881 г., разумеется, очень приблизительные.

А.Ф. Фортунатов — крупнейший знаток сельскохозяйственной статистики России XIX в., установил: в 1883–1889 гг. урожаи ржи в губернаторских отчетах были на 6,9% ниже, чем по материалам ЦСК30. Цифры Департамента земледелия об урожаях ржи за 1883 г. по 49 губерниям превышали данные ЦСК на 20%31, а за 1883–1915 гг. для всех зерновых — на 5–7%32. По сведениям земской статистики за 1883–1889 гг. в 124 уездах, урожаи на крестьянских землях были на 7,1%, а на частновладельческих — на 19% выше, чем в расчетах ЦСК33. Если за критерий точности урожайности взять 10–15-процентное отклонение от подлинного уровня, то, как выяснил Д.Н. Иванцов, даже в 1885–1912 гг. толь-

224

6.2. Факторы динамики биологического статуса населения в XIX — начале ХХ в.

ко средние многолетние урожаи хлебов по материалам ЦСК, Департамента земледелия и земств заслуживают доверия, а погодные же колебания его не вызывают34. К таким же примерно выводам пришла Н.М. Виноградова, тщательно изучившая процедуру сбора урожайных данных Департаментом земледелия, ЦСК и земствами в 1883–1915 гг. и ее влияние на точность учета. По ее расчету, департаментские сведения в большей степени основывались на ответах землевладельцев, чем крестьян. Ввиду недостаточности числа наблюдений для точной оценки урожайности, Департамент земледелия был вынужден постоянно дополнять их данными ЦСК. В силу этого урожайная статистика Департамента, по мнению эксперта, не представляла собой оригинального источника,

ианализировать ее специально не имело смысла35. Действительно, в 1890-е гг. Департамент сельского хозяйства получил только 5–6 тыс. анкет из 10 496 волостей Европейской России, т. е. примерно из половины всех волостей36, в то время как ЦСК в 2 раза больше.

ЦСК, согласно инструкции, собирал сведения через добровольных корреспондентов отдельно для крестьян и землевладельцев посредством анкетного опроса 12 человек из каждой группы на волость. Виноградова предположила, что землевладельцы в соответствии с инструкцией давали свои показания индивидуально, а вместо крестьян анкеты заполняли волостные писари, основываясь на своих субъективных критериях, или, по крайней мере, они корректировали показания крестьян в соответствии со своими представлениями о величине среднего в волости урожая. Вследствие этого материалы ЦСК за 1883–1915 гг. отражали, скорее всего, средние урожаи в волости по оценке писарей, которых Виноградова считала надежными экспертами. Поскольку в пользу такого заключения «прямых и решающих доводов нет», автор приводит два косвенных аргумента: (1) традицию сбора урожайных сведений через волостные правления

и(2) критику поступивших данных за 1883 г. со стороны ЦСК, отметившего «однообразие ответов для всех вопросных листков для целой волости, видимо, писанных одной рукой писаря»37. Предположение об участии сельской администрации в определении урожая представляется правильным. В 1883 г. доля грамотных крестьян мужского пола в возрасте старше 9 лет составляла всего 30%38, но даже элементарно грамотный крестьянин едва ли мог правильно заполнить анкету. Кроме того, точное измерение урожая не только не было в обычае среди крестьян, но даже многим казалось грехом, так как Божий дар оценивать нельзя. Эти обстоятельства вынуждали писарей лично заполнять анкеты и таким способом участвовать в определении величины урожая. Традиция сбора урожайной информации могла иметь положительное значение лишь в том случае, если дело традиционно выполнялось удовлетворительно. Земства собирали урожайные сведения аналогичным образом — с помощью как сельской администрации (волостными правлениями и сельскими старостами), так и посредством добровольных корреспондентов (а) об урожаях на собственных землях, (б) об урожаях у соседей и (в) о среднем урожае в волости. Земства, однако, отдавали предпочтение добровольным корреспондентам. Из 34 земских губерний 11 начали сбор информации в 1885–1890 гг., еще 17 — в следующее десятилетие, оставшиеся — с 1901 г. На примере 9 земских губерний Виноградова установила: корреспонденты урожаи в собственных хозяйствах оценивали в среднем на 6,5% выше, чем у соседей или в среднем по волости (амплитуда колебаний 4–21%);

225

6.Биологический статус российского населения в XIX — начале ХХ в. и его факторы

водной — Уфимской — губернии, наоборот,— на 15,4% ниже39. На примере других 8 губерний эксперт обнаружила занижение урожаев сельской администрацией на 10,4% сравнительно со сведениями добровольных корреспондентов (амплитуда колебаний 1–17%), а в Орловской губернии в 1905–1910 гг. — даже на 31% ниже40.

Сравнивая данные ЦСК и земств, Виноградова установила: годовые изменения урожаев по материалам земств и ЦСК происходили согласованно, так как коэффициент корреляции погодных губернских урожаев по обоим источникам равен 0,84—0,99. Что касается урожаев, то цифры ЦСК чаще всего уступали земским — в среднем по 16 губерниям за разные годы на 6,3%. При этом различия по отдельным губерниям варьировали в пределах от –2% до +31,1%, в 4 случаях комитетские цифры были на 1–2% выше земских и в одном случае совпали. Как указано выше, почти такую же разницу зафиксировал для 1883–1889 гг. Фортунатов — 7,1%. Принимая земские сведения за истинные, Виноградова заключила: «Если признать, что корреспондентские данные вообще могут быть несколько повышенными, то из всех приведенных данных вытекает, по-видимому, с достаточной убедительностью, что данные ЦСК устанавливали уровень урожая очень близко к действительности», не пояснив, что значит «очень близко»41.

Однако земская статистика не являлась идеальной: крестьяне никому не сообщали точной информации о себе, а во многих случаях они ею просто не владели, например о посеве вследствие чересполосицы. Известный земский статистик Ф.М. Щербина, чьи исследования крестьянских хозяйств Воронежской губернии в 1890–1890-е гг. были признаны образцовыми, столкнулся при сборе сведений с труднопреодолимыми препятствиями. Во-первых, усилия статистиков не встречали понимания у крестьян: «Малороссы и сектанты видели в переписях недобрые признаки, указывающие на участие в деле чуть ли не антихриста и во всяком случае нечистой силы». В глухих деревнях перепись считали «нечистым делом. Старухи старались вкладывать кресты в ящики тех столов, на которых писали регистраторы. Отмечали мелом на скамейках на полу, иногда даже на спине или подошве сапога у регистраторов крестики, читали молитвы, производили заклинания и т. п.»42. Во-вторых, для качественного сбора сельскохозяйственной информации не хватало персонала и средств. В той же Воронежской губернии перепись происходила по преимуществу с конца марта по середину июня, т. е. в самую рабочую пору. Каждый регистратор описывал

вдень по 59 хозяйств. Работая по 16–18 часов в день, на перепись одного хозяйства оставалось всего около 16 минут. За такое время провести качественное описание, т. е. проверить сведения, сообщаемые крестьянами, крайне затруднительно, если вообще возможно43.

Если же все-таки признать земскую статистику идеально точной, то, согласно Виноградовой, данные ЦСК занижали урожаи в среднем на 6,3%. Этот вывод подтвержден в 1917 г. оценкой Особого совещания по продовольствию достоверности урожайности на крестьянских землях в 1909–1913 гг. по 9–26 губерниям. Согласно ей, урожаи на крестьянских землях по материалам ЦСК были на 6,2% ниже, чем по сведениям земств44. Суммируем выводы Виноградовой. Урожайность в губернаторских отчетах в конце XIX — начале ХХ в. была ниже: по крайней мере, на 6,9%, чем в материалах ЦСК, на 12,9%, чем по данным Департамента земледелия, и на 13–14%, чем по земским сведениям.

226

6.2. Факторы динамики биологического статуса населения в XIX — начале ХХ в.

Информация о посевах, собираемая в пореформенное время ЦСК через волостные правления и помещиков, также считалась современниками сомнительной. Например, Д.И. Иванцов находил ее вообще недостоверной и непригодной для анализа45. Проверить ее точность можно для 1916 г. путем сравнения с данными сельскохозяйственной переписи (табл. 6.8).

Таблица 6.8

Посевная площадь по сведениям ЦСК и сельскохозяйственной переписи 1916 г. (данные переписи=100)*

Примечания:* Полужирным выделены максимальные расхождения.

** Нет данных по Виленской, Волынской, Гродненской, Ковенской и Курляндской губерниям. Источники: Производство, перевозки и потребление хлебов в России. Пг., 1917. Вып. 1. С. Х; Вып. 2. С. VII–VIII.

Как видим, посевы по сведениям переписи и ЦСК различались по всем хлебам весьма существенно, иногда в 6,1 раза (картофель в Приуральском регионе). В целом по четырем главным хлебам различие составило 3% в пользу ЦСК, а по второстепенным хлебам 7,3% в пользу переписи46. Небольшое в целом расхождение по 45 губерниям отнюдь не является показателем высокой точности данных ЦСК, а объясняется взаимным погашением больших искажений в ту или другую сторону. Поскольку 1916-й год, как военный, является весьма специфическим, трудно надеяться, что перепись дала точные результаты. Поэтому распространение полученных по 1916 г. выводов на весь изучаемый период представляется крайне рискованным. Нельзя даже сделать вывод о направлении искажений в регионе, так как по одним хлебам посевы преувеличивались, а по другим — преуменьшались.

227

6. Биологический статус российского населения в XIX — начале ХХ в. и его факторы

Еще менее обнадеживает проверка точности сборов хлебов, проведенная ЦСУ в 1920-е гг. Столкнувшись с фактом якобы дефицита хлеба при его фактическом избытке, государственная статистика стала применять балансовый метод проверки по потреблению. Суть процедуры сводилась к учету всех потребителей зерновых (семенные фонды, экспорт, армия, промышленность и личные нужды) по фактическому потреблению, о чем имелась соответствующая информация. Оказалось, что итоги валовых сборов по материалам ЦСК за 1906–1914 гг. были занижены примерно на 19,3%, в том числе на 9% по урожайности и на 10% по посевам. В годы продразверстки и продналога, 1918–1924 гг., когда у крестьян, несомненно, появились дополнительные причины для занижения сборов хлебов, урожаи стали преуменьшаться минимум на 30–32%, а посевы — на 16%, валовые сборы в целом — на 51–59%47. Другими словами, по расчету ЦСУ, даже более или менее удовлетворительные данные ЦСК в дореволюционное время занижали урожайность на 9–10%, примерно на столько же — величину посевов, а валовые сборы в целом — на 19–20%. Поэтому Госплан некоторое время приводил в своих изданиях величину предвоенных урожаев с надбавкой в 19%. Тогда же ЦСУ оценило точность сельскохозяйственной статистики 1920-х гг. Эксперты обнаружили у крестьян синдром «прибеднения», под влиянием которого при опросах они занижали сельскохозяйственные сведения: посевы — на 22–23%, урожайность — на 4% при высоких урожаях и на 38% при низких, поголовье крупного рогатого скота — на 1–5%, овец и коз — на 6–10%, свиней — на 20–27% (по расчетам на 1925–1927 гг.). Основываясь на этих результатах, ученые разработали «коэффициенты недоучета», использовавшиеся при обработке поступавшей от населения информации48. В западной историографии большинство исследователей при определении сбора хлеба в довоенное время используют поправку: одни — в 19%49, другие — в 10%50, третьи — в 7%51.

Весомые, основанные на транспортной статистике, аргументы в пользу занижения ЦСК урожайности и сборов хлебов приведены М.А. Давыдовым. Он резонно полагает, что если земледельцы и выборная волостная администрация, как правило, тоже из крестьян, систематически прибеднялись, то, значит, имели для этого мотивы. Они, по мнению правительственного агронома К.П. Рудзита, сводились к стремлению крестьянина «всегда и во всем (из-за боязни увеличения податей или других соображений) уменьшить цифры, касающиеся его экономического благосостояния»52. Мнение Рудзита подтверждается М.Ф. Щербиной53, также обнаружившим в ходе земских переписей 1880–1890-х гг. сильное недоверие крестьян к лицам, собирающим сельскохозяйственные сведения: «Бывали случаи, когда крестьяне сознательно и намеренно скрывали существование того или иного промысла, в особенности бывшие государственные крестьяне, между которыми старики еще помнили ошибку, допущенную в этом отношении кадастровыми комиссиями»54. Речь идет о проведенных чиновниками Министерства государственных имуществ в 1850-е гг. кадастровых работах, нанесших вред крестьянам. Опираясь на их устные объяснения, комиссия завысила доходы от промыслов, вследствие чего повинности были повышены. Как видим, коллективная память крестьян хранила информацию об этом случае в течение почти 40 лет, передавая ее из уст в уста, благодаря чему она превратилась в своего рода легенду.

Оценивая точность любой статистики, в том числе сельскохозяйственной, нужно помнить: она не бывает абсолютно точной; данные, отклоняющиеся

228

6.2. Факторы динамики биологического статуса населения в XIX — начале ХХ в.

от действительного уровня в пределах 10–20%, приемлемы для научного анализа. При современном учете, неизмеримо более совершенном, чем 100–200 лет назад, точной информации также нет. Согласно расчетам О. Моргенштерна, в США статистические данные, разрабатываемые двумя главными центрами сельскохозяйственной статистики, Бюро цензов и Министерством сельского хозяйства,

в1950-е гг. отличались друг от друга по уборочной площади основных культур от +0,6 до –26,4%, по сбору — от +6,0 до –13,4%55.

Занижение российской статистикой величины сбора хлебов подходит под понятие теневой экономики, под которой подразумеваются не учитываемые официальной статистикой производство, потребление, обмен и распределение материальных благ. Как утверждают специалисты, теневая экономика в том или ином виде присутствует во всех странах и сопутствует человечеству на протяжении веков. Во второй половине 1990-х гг. в развитых странах теневая экономика была эквивалентна в среднем 12% ВВП, в странах с переходной экономикой — 23%, а в развивающихся — 39% ВВП. Теневой сектор в России оценивался в 1990–1991 гг.

в10–11%, в 1993 г. — 27% ВВП, в 1996 г. — 46%, в 2003 г. — 20–25%56. Урожайная статистика в XIX — начале ХХ в. занижала сбор хлебов в стране примерно настолько, насколько теневая экономика в современной России занижает ВВП.

Таким образом, все имеющиеся источники и расчеты говорят в унисон: официальная статистика, будь то государственная или земская, преуменьшали действительные урожаи. Расхождения между экспертами касаются лишь величины искажения. Попробуем по-новому оценить точность урожайной статистики, проведя эксперимент, который можно назвать критическим, своего рода — experimentum crucis. На 1901–1913 гг. мы располагаем фактическими данными как о производстве по материалам ЦСК, так и о расходовании зерновых и картофеля на все нужды, кроме фуража,— на потребление крестьян и горожан по бюджетным обследованиям, на экспорт, винокурение, армию и на семена по сведениям официальной статистики. Потребности на фураж являются самыми неопределенными: «При сравнительной скудости материала о кормовых нормах, их возможно установить лишь в общих грубых чертах»57. В литературе используются самые разнообразные фуражные нормы — от 65 кг до 190 кг зерна в год на весь скот и птицу в переводе на душу. В последнем, оптимальном для скота случае, это означало: в течение года каждая лошадь без различия возраста потребляла по 90 кг, корова — по 70 кг, овцы, козы, свиньи и другой мелкий скот и птица — по 30 кг зерна58 (будем называть эту фуражную норму — нормой Лосицкого, по имени известного статистика, применившего ее при расчете хлебного баланса России на 1917 г.). Расчет хлебного баланса при использовании фуражной нормы Лосицкого приведен в табл. 6.10, а его итоги — в табл. 6.9.

Согласно полученным результатам, в 1901–1913 гг. сбор зерновых и картофеля по материалам ЦСК являлся недостаточным для удовлетворения всех фактически удовлетворяемых потребностей населения, если принять фуражные нормы Лосицкого. Если учесть только корм для лошадей, то дефицит составит 13,7%

в1901–1910 гг. и 7,4% в 1909–1913 гг. Если же учесть фураж для всего скота, то дефицит увеличится до 27,1% и 19,7% соответственно. Отсюда следует: при фуражных нормах Лосицкого официальная статистика преуменьшала сборы хлебов на 20–27%59. Естественно предположить: поскольку точность информации после 1880-х гг. повысилась, то занижение объема сельскохозяйственного производства до 1880-х гг. было еще бо´льшим.

229