Добавил:
Sekretar
kiopkiopkiop18@yandex.ru
t.me/Prokururor I Вовсе не секретарь, но почту проверяю
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ординатура / Хирургия / Библиотека им академика М.И. Перельмана / Книга_4117_Библиотеки_им_академика_М_И_Перельмана
.pdf
Немногие могут позволить себе недвижимость в Оксфорде,
поэтому в больнице было очень много временного персонала,
который обходился баснословно дорого. Когда Генеральный
медицинский совет заявляет, что «бригады и группы начинают лучше
заботиться о пациентах и предоставлять услуги более высокого
качества, когда у них есть возможность вместе заниматься
рефлексией», я отвечаю: «Покажите мне гребаную бригаду, и тогда
мы найдем, о чем порефлексировать». Не только о том, что пациента
только что убили.
Именно в этот момент пришел неразговорчивый врач-румын,
чтобы взять у меня кровь на анализ. Он ничего не сказал, кроме
банального: «Мне нужно взять у вас кровь», но он умело нашел вену
с первого же прокола. Он знал, что нужно снять жгут перед тем, как
извлечь иглу, чтобы у меня не началось кровотечение. После этого
он протянул мне форму информированного согласия и велел ее
подписать, что я с радостью сделал. Меня избавили от пугающего
разговора о возможных осложнениях, после которого любому
здравомыслящему пациенту захотелось бы сбежать.
Некоторые из моих пациентов умерли после операции из-за
того, что у нас отсутствовали постоянные хирургические и
сестринские бригады.
Когда молодой человек собрался уйти, я сказал: «Пожалуйста,
передайте профессору Крэнстону, что я не хочу, чтобы мне
переливали кровь. – Затем, искушая судьбу, я добавил:– Если во
время операции у меня произойдет смертельный инсульт, я готов
стать донором органов». Я поступил как альтруист, но врач уже не
слышал меня, так что мой жест остался неоцененным. С введением
презумпции согласия вместо добровольного пожертвования я
пересмотрел свое решение. Это как возврат к эпохе похищения
трупов.
Я все еще читал, одетый в белый больничный халат, когда в палату
вошел анестезиолог Оливер Дьяр. Я знал Оливера более двадцати
лет: он был одним из врачей отделения интенсивной терапии,
работавших с моими пациентами.
В своей бескомпромиссной манере он сказал: «Стив, ты мог бы
согласиться на эпидуральную анестезию и оставаться в сознании, но,
честно говоря, мы не хотим, чтобы ты вмешивался. Это не поможет
тебе выбраться отсюда быстрее. Поэтому сейчас я тебя усыплю и
назначу обезболивающие, которые ты будешь принимать после
операции. Увидимся через несколько минут».
Я хотел, чтобы короткая встреча с человеком, который будет
отвечать за мою анестезию и жизнь, была именно такой. Мне
совершенно не хотелось сострадания, эмпатии и другого
эмоционального дерьма, которое никак не влияло на результат
операции. Я немного боялся, что проснусь во время процедуры, но
не стал говорить об этом, чтобы не обидеть анестезиолога. Через
несколько минут я пошел в операционный блок в халате и тапочках
от Marks & Spencer. Забрался на каталку и уставился в полоток, а
затем, ощутив укол иглы в руку, впал в бессознательное состояние.
Анестетик вошел, сознание ушло.
Введение презумпции согласия на донорство своих органов
– это как возврат к эпохе похищения трупов.
Манжета для измерения артериального давления, сдавливавшая
мою руку, разбудила меня часом позднее. Мне показалось, что я
вышел из тумана в незнакомую местность. Я смотрел на
послеоперационную палату, которую привык видеть из коридора
операционного блока, и не мог понять, где я. Вдалеке звучали
голоса, а затем я услышал вопрос, который, похоже, был адресован
мне: «Как вы себя чувствуете?»
Это была моя медсестра в фиолетовой униформе. Рефлекторно я
нащупал под одеялом жесткую трубку, выходившую из мочевого
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
пузыря. При этом я задел трубку капельницы и сдвинул канюлю с
тыльной стороны своей левой руки, из-за чего ощутил жжение. Это
привело меня в чувство и сместило фокус с ног медсестры. Жидкость
лилась в мой мочевой пузырь из гигантского пластикового
контейнера, а затем выливалась в пакет, прикрепленный к катетеру.
Туда она входила кристально-прозрачной, а выходила уже ярко-
розовой. Я понял, что кровотечение было несильным, поскольку в
противном случае жидкость была бы темнее. На стойке для
капельницы я не увидел пустого пакета из-под крови, на основании
чего решил, что операция прошла хорошо. Я ощутил сильнейшую
эйфорию. После десяти лет мучений я наконец собрался с духом и
решил проблему. Мне даже было менее дискомфортно, чем я
ожидал.
В 14:00 я позвонил семье, чтобы подтвердить свое выживание, а
затем вернулся в комнату с привидениями. От скуки я снова начал
просматривать журналы. В«Британском медицинском журнале» мое
внимание привлекла статья в постоянной рубрике «Общая картина».
Статья называлась «После десяти лет ожидания пациент просит
предоставить ему донорское сердце». Это было уже второе
донорское сердце для мужчины, который десять лет ждал
трансплантацию, сидя дома. Подумайте о том, что только пациенты,
которые действительно не могли жить без пересадки, уже лежали в
больницах, подключенные к капельницам с сильнейшими
препаратами и к аппаратам циркуляторной поддержки. Заголовок
должен был звучать так: «Мужчина празднует десять лет жизни без
пересадки сердца». Давайте не будем задумываться о фактах и
доказательствах. Целью этой статьи было привлечение большего
числа доноров органов, хотя рациональнее было бы просто
использовать больше желудочковых аппаратов вспомогательного
кровообращения. Возьмите такой аппарат с полки, пришейте его к
больному сердцу и включите: симптомы исчезнут, жизнь продлится,
никто не умрет.
Я отбросил этот журнал и взял «Бюллетень Королевской коллегии
хирургов». Вот дерьмо! Там я нашел статью, озаглавленную
«Личности хирургов и результаты операций», в которой описывалась
взаимосвязь между типами личности кардиохирургов и статистикой
смертности их пациентов. Суть статьи заключалась в следующем:
большинство кардиохирургов экстраверты, однако у хирургов-
интровертов уровень смертности пациентов ниже, чем у
экстравертов. По-моему, тут все очевидно. Экстраверты не
беспокоятся о том, каких пациентов оперировать, и не так
переживают о своих результатах и репутации. Более того,
самокопание и добросовестность всегда считались прямым путем к
стрессу и эмоциональному выгоранию. Выяснилось, что авторы
исследования отправили анкету, описанную как «наиболее полная
модель нормальной взрослой личности», 261 кардиохирургу из
Великобритании, а затем попытались сопоставить результаты с так
называемой «статистикой смертности с учетом риска», собранной
Обществом кардиоторакальных хирургов. Оценке подверглись пять
черт характера: добросовестность и открытость, которыми, надеюсь,
обладают все врачи; приятность в общении и экстраверсия,
свойственные хирургам; и, наконец, невротизм, присущий
интровертам.
Только 96 самых ответственных хирургов прислали заполненные
анкеты, а статистика смертности была доступна только о пятидесяти
трех из них. В действительности авторы статьи проанализировали
информацию лишь о пятой части всех хирургов, проявивших
наибольшую добросовестность, а затем пришли к выводу, что те, кто
набрал больше всего баллов за открытость, убивают больше
пациентов. На основании этих любопытных результатов они решили,
что необходимо нанимать на работу больше хирургов-интровертов.
Тем не менее мы все знаем, что именно экстраверты сделали
кардиохирургию реальностью, в то время как интроверты и
невротики слишком боялись двигаться вперед. Я начал терять волю к
жизни. За два года с тех пор, как я прекратил оперировать, 40 %
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
молодых кардиохирургов были отстранены от практики – несложно
догадаться почему.
Следующая статья в «Бюллетене» под заголовком «Хирургия и
эмоциональное здоровье» тоже меня не вдохновила. В ней
рассказывалось о серии семинаров в Королевской коллегии
хирургов на следующие темы: «Стресс, выгорание и травля»;
«Тревожность, сомнения и печаль»; «Сострадание и сочувствие». Эти
посвященные чувствам семинары наверняка посещали интроверты,
в то время как их коллеги-экстраверты оставались в операционной и
повышали уровень смертности. В «дискуссионном обсуждении»,
сосредоточенном вокруг «рекомендаций по переменам», делегаты
подчеркнули, что «больницам необходимо дать хирургам и их
бригадам почувствовать свою ценность, а также помочь установить в
коллективе доверительные рабочие отношения». Бедные
интроверты-параноики. Как в хирургии все изменилось. Больше мне
там не было места.
Я говорю об этих статьях лишь потому, что они являются
барометром преобладающих настроений среди хирургов. Меньше
операций, больше разговоров. Мне это напоминало утренние
собрания за кофе в Женском институте; это требовалось лишь для
папки с названием «профессиональное развитие», которую мы
вынуждены были собирать для Генерального медицинского совета. Я
испытал облегчение от предстоящего визита Крэнстона, который
должен был проведать меня и рассказать, как сильно он
сочувствовал моей предстательной железе, когда бросал ее кусочки
в ведро для отходов.
На протяжении всей своей карьеры я, не боясь высокого риска,
оперировал самые больные сердца, но при этом старался не
нервничать из-за их обладателей. Сара делала то же самое у себя в
больнице. Для нас были важны пациенты, а не мы сами. Никто из
нас не чувствовал себя комфортно в современном медицинском
мире, сосредоточенном на интроспекции, рефлексии и сострадании.
Мой старый друг доктор Кули не так давно умер в Хьюстоне, и я все
время думал, что бы он сказал обо всем этом. Конечно, многие
радовались, что удалое время сверкающих лезвий прошло, и
утверждали, что операции должны быть скучными и рутинными. Что
мы предприняли, чтобы рассказать людям о хирургическом мире,
если даже «Британский медицинский журнал» считал, что человек
может десять лет жить в ожидании пересадки сердца?
В тот вечер Сара принесла мне бутылку южноафриканского мерло,
чтобы подбодрить. Я пил красное и мочился розовым, но впервые за
долгие годы мне не пришлось выпрыгивать из постели четыре или
пять раз за ночь, чтобы справить нужду. Разговорчивая ночная
медсестра принесла лекарства, после чего я погасил свет, отложил
журналы и стал смотреть сериалы по телевизору. После пяти минут
просмотра «Катастрофы» я потянулся за тазом для рвоты – или,
возможно, во всем была виновата доза морфина? Признаться, я
вообще не испытывал боли, но мне было интересно хотя бы раз в
жизни почувствовать на себе действие опиоида. Мерло и морфин в
субботу вечером. Что могло быть лучше? До свидания, повседневная
реальность! Привет, Ла-Ла Ленд.
Все прелести, на которые я надеялся, оказались далеки от того, что
меня ожидало. Мое дурацкое миндалевидное тело начало посылать
в кору головного мозга серию кошмарных медицинских
воспоминаний, из-за чего один флешбек сменялся другим. Призраки
умерших приходили проведать своего хирурга в больнице: это были
пациенты, которых я хорошо знал и с которыми успел очень
сблизиться. Фантомы на батарейках с турбинными насосами в груди
и электрическими штепселями в голове летали под потолком. До
появления чудотворных современных технологий они умирали от
сердечной недостаточности, мучаясь отеками и одышкой при
малейшем движении; они не могли лежать на спине или выходить из
дома. Благодаря мне они надеялись получить шанс на новую жизнь.
Это были люди без пульса.
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Больше мне не было места в хирургии: я был отличным
первооткрывателем и не был готов становиться послушным
исполнителем.
Одним я смог помочь, другим – нет. У пациентки, которая когда-то
занимала мою койку, были печальные глаза, а из ее ушей и носа
брызгала кровь. Она бросалась из стороны в сторону и пронзительно
кричала, что никогда не давала своего согласия на весь этот кошмар.
В окно влетел славный паренек, в голову которого слишком глубоко
вошло сверло. Его череп оказался тоньше, чем мы ожидали: ведь он
был таким крупным. Нейрохирурги устранили сгусток крови,
сдавливавший мозг, но пациент оказался слишком ослабленным из-
за сердечной недостаточности, чтобы восстановиться. Его забрала
пневмония, но сегодня он поблагодарил меня за наши усилия. Потом
явился призрак почтальона, который восстанавливался после
операции у себя дома, когда споткнулся на кухне и ударился
головой. Парамедики нашли его на полу, холодного и без пульса. Его
отвезли в морг. Но стояла зима, и все мои пациенты с турбинными
насосами были без пульса, так что я действительно испытывал
неловкость перед ним. Однако этот призрак был рад меня видеть и
даже подарил мне коробку, внутри которой лежало его больное
сердце, извивавшееся, как рыба.
Следующая пара призраков была хорошими друзьями. Они
прилетели вместе сквозь закрытую дверь. Шотландец Джим играл
погребальную песню на своей волынке. Его операцию показали в
программе ВВС «Ваша жизнь в их руках». Два года спустя, на
Рождество, он ушел из дома без запасного аккумулятора, и, когда
аппарат стал издавать сигнал низкого уровня заряда, у него
оставалось всего двадцать минут, чтобы вернуться и сменить
аккумулятор. Он не успел.
Питер был религиозным человеком; он рассказывал о «жизни на
батарейках» людям, которым предстояла такая операция. Он был
пионером, первым пациентом в мире, которому установили
постоянный турбинный насос в грудь и штепсель в череп. Мы стали
близкими друзьями, и он занимался сбором средств на покупку
насосов для других пациентов в такой же ситуации, как у него. Он
говорил: «Жизнь на батарейках не похожа на нормальную, но она
все же лучше альтернативного варианта». Джим всегда это
подтверждал. Хотя им еще не исполнилось шестидесяти, их обоих
отказались включать в список кандидатов на трансплантацию, что
стало для них большим ударом.
В ту ночь призрак Питера был особенно радостным, потому что
ему нравилось находиться среди родственных душ. Он весело
называл себя «монстром Франкенштейна», а меня – «Убийцей с
электродрелью». Он всегда обещал преследовать меня после
смерти, и я глубоко сожалел, что меня не оказалось в стране, когда
он больше всего во мне нуждался. Питер провел около восьми лет
«дополнительной жизни» на насосе, дольше всех пациентов,
которым был установлен тот или иной тип искусственного сердца.
Его случайная смерть стала поистине трагическим событием. Когда у
него произошло сильное носовое кровотечение, его единственная
почка, которая и раньше плохо функционировала, отказала, и
местная больница не согласилась подключать его к аппарату
диализа. Я в это время находился в Японии, поэтому Питер
воссоединился с Джимом. Я был уверен, что он мог прожить с
искусственным сердцем более десяти лет; впоследствии паре моих
пациентов из других стран это удалось.
Паре моих пациентов из других стран удалось прожить с
искусственным сердцем более 10 лет.
Мерло и морфин воскресили эти трагические эпизоды в моей
памяти, и, хотя галлюцинации сами по себе прошли, я провел долгую
беспокойную ночь, таращась в потолок и не двигаясь. У меня на
ногах были пульсирующие противотромботические лосины, а в
пенисе – ирригационная система; ябыл привязан к капельнице, как
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
собака поводком. Время от времени приходила ночная медсестра,
чтобы измерить давление, и поначалу мне казалось, что она тоже
является частью флешбека. Она странно посмотрела на меня утром,
и я задумался о том, что я мог ей наговорить. Она была
единственной без проводов, идущих из черепа.
Воскресным утром жидкость, выходившая из моего мочевого
пузыря, стала практически прозрачной, и поскольку в субботу я
ничего не ел, то почувствовал страшный голод. Вновь обретя
способность мыслить рационально, я решил, что низкий уровень
сахара в крови был третьим элементом из трио, спровоцировавшего
мои галлюцинации: мерло, морфин и гипогликемия. Я задумался,
можно ли это повторить. Мог ли я снова пригласить всех призраков
на фантомный амбулаторный прием? Такое состояние было
захватывающим, и я понял, почему некоторые люди регулярно
употребляют наркотики.
Я поглотил сытный английский завтрак, типичный для частных
клиник, и застенчиво попросил еще тостов и копченой рыбы. Затем
пришла утренняя медсестра, которой, судя по всему, сообщили, что
ночью я бредил. Я сказал, что хочу, чтобы жесткую трубку из моего
пениса убрали как можно скорее, а затем сам извлек внутривенную
канюлю и подал ей. Она ушла звать профессора Крэнстона.
Утреннее солнце сияло сквозь занавески, и я решил, что не хочу
больше быть пациентом. Я знал, что к чему. Кровотечение уже
остановилось, осталось только извлечь катетер, убедиться, что я могу
мочиться, и отправить меня домой к моей личной медсестре. Мне не
хотелось оплачивать еще три дня пребывания в населенной
призраками палате, где ко мне относились как к рецидивисту.
Возможно, галлюцинации и не посетили бы меня, если бы не
низкий уровень сахара в крови. Он довершил работу, начатую
морфином и мерло.
Я пытался понять, как вытащить катетер из мочевого пузыря, когда
медсестра вернулась.
– Профессор Крэнстон сказал, что я могу убрать катетер, если
жидкость выходит прозрачная,– сказала она.
–Хорошо. Давайте поскорее это сделаем.
Я также в шутку добавил, что потребую вернуть деньги, если
спустя сутки после операции у меня еще будет идти кровь.
– Но о том, чтобы вернуться домой, не может быть и речи. Еще
слишком рано.
Мне не понравилось, что со мной обращались, как с непослушным
ребенком. Завтра больница будет полна людьми, с которыми я
когда-то работал, и я не хотел, чтобы весь Оксфорд знал о моей
интимной проблеме.
Медсестра вымыла руки и натянула резиновые перчатки с
решимостью, которую я посчитал весьма пугающей. Она слила воду
из фиксирующего баллона внутри моего мочевого пузыря, а затем
вытащила катетер с агрессией, которую едва ли могла скрыть. Мне
казалось, будто она пытается сказать: «Получи-ка!» Кровяные
сгустки, похожие на фиолетовые водоросли, и странный фрагмент
простаты выпали из баллона, а затем вышла струйка свежей крови. Я
подумал: а вдруг у меня сейчас произойдет задержка мочи?
Насколько сложно будет снова установить катетер в это больное
место? Я выпил всю жидкость, которую можно было найти в палате,
чтобы создать давление, прежде чем впервые пытаться мочиться
через свои обновленные мочевыводящие пути. Затем я стал бродить
по коридору в новых с иголочки тапочках и халате, ожидая, когда
почувствую нужду.
В это время Оливер Дьяр нанес мне свой обычный
послеоперационный визит. Это был цивилизованный и приятный
жест, направленный на то, чтобы отвлечь мое внимание от
разорванной уретры. Узнав о моем желании уехать из больницы, он
встревожился. Через несколько минут Дэвид получил сообщение:
«Боже, он собирается домой».
Рекомендовано к покупке и изучению сайтом МедУнивер - https://meduniver.com/
Соседние файлы в папке Библиотека им академика М.И. Перельмана