Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 2. Монография
.pdf
.
творцом себя, природа же дает ему только материалы⁴⁰. Таким поис-
тине виртуозом-творцом своего характера был Арцимович. Ни дух
времени, ни средства отнюдь не способствовали выработке цельных
характеров. Только место воспитания⁴¹ и литература -х годов, где
Белинский и др., несмотря на все бесчисленные препоны, будили
мысль и шевелили гражданское чувство, могли дать стимул к образованию крепких убеждений… Биография В. А. разъяснит, вероятно,
этот столь же удивительный, сколько и отрадный факт общественной психологии, как образование, при столь неблагоприятных условиях, стойкого характера этого неутомимого борца за правду, этого
честно пожившего и честно почившего гражданина-человека, остав-
—
шегося до гроба верным идеалам юности
в укор и назидание нашему, кичащемуся своею безыдейностью, дряблому, жестокому, но самодовольному времени:
Не вывезли реформы!
Не вышло ничего.
Все, не дозрев, пропало…
—
Кругом
Нет сил, нет идеала;
И интерес один:
Кармана да желудка.
О, русский гражданин!
Ужель тебе не жутко?!…
темно, мертво;
⁴²
Дневник,
⁴⁰
«Дух училища в мое время, — пишет школьный товарищ Арцимовича, А. М. Жем-
⁴¹
чужников, — был превосходный, благодаря принцу П. Г. Ольденбургскому, способствовавшему развитию в нас чувства собственного достоинства, человечности и уважения к законности, справедливости, просвещению. Влияли потом
и люди -х годов» (См. Стихотворения А. М. Жемчужникова. Т. . С. x).
Там же, .
⁴²
iii
, .
ДЕЯТЕЛЬ СУДЕБНОЙ РЕФОРМЫ
Д. А. РОВИНСКИЙ
† .
Кто ж от меня не отнимает
Еще спасительной руки?
Меня с любовью провожает
До гробовой моей доски?
………………………………………
Ты, мирный труд, идешь со мною.
И, ничего не разрушая,
Все зиждешь твердою рукою;
Для цели общей ты сбираешь,
Быть может, атомы одни,
Но в свитке вечности стираешь
Часы, минуты, годы, дни.
Шиллер (Линев).
июля г. умер в Вильдунгене сенатор, почетный член Академии
наук и нескольких ученых обществ Дмитрий Александрович Ровинский — один из замечательнейших деятелей преобразовательной эпохи -х годов, а также выдающийся ученый археолог и неутомимый
коллекционер. Ровинский родился в Москве в году и здесь же он
получил первоначальное домашнее образование. Затем он был отдан
в только что открытое в г. Училище правоведения, где и окончил
курс в г. Государственную службу свою он начал в тот же год в сенатской канцелярии, а в г. он перешел в Москву на службу по судебному ведомству и здесь занимал сначала должность губернского
казенных дел стряпчего, потом советника и товарища председателя Московской уголовной Палаты и, наконец, имевшую громадное
значение в дореформенное время должность губернского прокуро-
.
ра, обязанного, как «царево око», по выражению Петра Великого,
следить за законностью во всех отраслях управления. На этой должности застала Д. А. великая эпоха реформ, начавшаяся во второй половине -х годов.
Служба Ровинского в старых судебных учреждениях носила такой же боевой отпечаток глухой, но ожесточенной борьбы, каким
запечатлена была благородная, очистительная деятельность пра-
—
воведов первых выпусков
Арцимовича, Жемчужникова, Барановского, Стояновского, Аксакова и др. привилегированных юристов,
призванных ex offi cio вести борьбу с господствовавшею в то время
в судах неправдою черною, т. е. просто-напросто с повальным взяточничеством, вопиющим беззаконием и административным произволом. Интересна для характеристики эпохи эта симпатичная, но наивная мысль — бросить в качестве своего рода missi dominici во все
концы России кучку молодых, воодушевленных возвышенными идеалами юристов и возложить на них превышающую человеческие силы
миссионерскую задачу: оздоровить гнилые болота дореформенного
тайного продажного суда и административного строя.
Так как стоявший во главе судебного ведомства министр юстиции
гр. Панин с упорством истого консерватора-маньяка восставал против самомалейшей попытки к преобразованию судебных учреждений (судебная гласность, предаваемая анафеме с университетских
кафедр, считалась в -х гг., по удостоверению цензора Никитенко,
институтом революционным), то и придумана была такая комбинация: не трогая ничего в системе существующего тайного, подчиненного администрации судебного строя, завести особый рассадник образованных неподкупных юристов для постепенной моральной дезинфекции, в гомеопатических дозах, прогнивших насквозь старых
судов и Сената. Такова была цель учреждения Училища правове-
дения. Борьба завязалась между старою подьяческою кликою взяточников и образованною судебно-правоведскою молодежью «с завиральными идеями» не на живот, а на смерть, и с этих именно
пор у старой бюрократической администрации укоренилось подозрение против судебного ведомства в вольнодумстве, какового по-
дозрения, как известно, не избег даже и Ляпкин-Тяпкин, «прочитавший пять или шесть книг». Кончилась эта неравная борьба так,
—
как и следовало ожидать
победою старого начала. Образованная
молодежь делала, что могла. Сама она оставалась незапятнанною,
но кругом царили взятки, явное потворство беззаконию и безграничный административный произвол, доходивший до пользования бланками Высочайших повелений. Более пылкие из правове-
. .
дов, будучи не в состоянии выдержать этого повседневного зрелища
вопиющего торжества в судах несправедливости, бежали из вертепов старого суда, как, например, Аксаков, бросивший службу после
того, как сенаторы оправдали развратного титулованного помещика, уличенного в гнусных преступлениях и с цинизмом домогавшегося оправдания на том основании, что он «по милости царской
—
сын барский»¹. Другие, люди более холодного темперамента, применились к обстоятельствам и оставались на службе в ожидании
лучших времен.
В числе их был Ровинский. Трудность положения для него усиливалась тем, что Москвою в то время правил снабженный чрезвычайными полномочиями, крутой, взбалмошный, свирепый, не терпевший возражений, не признававший силы закона администратор
старого заказа граф Закревский, который без всяких стеснений требовал от судей и прокуроров², чтобы они следовали при решении дел
его приказаниям, а не предписаниям закона, и которого за его сатрапские замашки весь Петербург называл «Чурбан пашою»³. Ровинский, благодаря своему такту и твердости, умел отстоять свое личное
служебное достоинство и даже приобрел доверие гр. Закревского;
доверия другого самодура гр. Панина так и не сподобился до конца
службы.
Д. А. обратил особенное внимание на тюремную часть, которая
находилась в страшно запущенном состоянии. Предприняв ряд тщательных и всесторонних ревизий, Д. А. открыл невероятные злоупотребления и порядки, которые напоминали средние века или дикие
азиатские нравы. В городском частном доме он открыл настоящий
клоповник, а в Басманном — могилы: семь совершенно непроницаемых
для света темниц в подвале. Сюда басманный пристав сажал несознавшихся арестантов, и один из них, почетный гражданин Сопов,
от продолжительного пребывания в одной из этих темных могил
ослеп. Ровинский же открыл, что пытка в виде кормления солеными
селедками была обыкновенным делом во всех полицейских частях,
и даже старинная «виска» еще не вывелась из употребления⁴. И все
эти варварские порядки были в полном ходу в Москве еще в начале
-х годов в назидание «гниющему Западу»! Вспоминая впоследствии
эти жестокие времена пыток, Ровинский с чувством законного, нрав-
Соч. Аксакова, iv, .
¹
См. записки Синельникова в «Русск. Архиве», . № .
²
«Русск. Арх.», . Сентябрь. Записки Смирновой.
³
См. Ровинского «Народные картины». Т. v. С. .
⁴
.
ственного удовлетворения писал, что с реформами -х годов и «с дарованием народу суда присяжных, для которого вовсе не нужно сознание подсудимого, вывелись пытки».
ii.
Только с наступлением эпохи великих реформ открылась настоящая
арена для деятельности Ровинского. Опытный практик с глубокими
историческими познаниями и с солидной теоретическою подготовкою, гуманный, просвещенный юрист Ровинский, подобно другим
своим сверстникам, «встрепенулся, как орел», как только настала
во второй половине -х годов возможность выйти из заколдованного официального круга с китайским лозунгом: «все обстоит благополучно», и принять деятельное участие в начинавшемся гражданском
обновлении России.
На первом плане стояло освобождение -миллионного крепостного населения от рабства, и Ровинский спешит принять участие
в этом великом деле. В качестве члена Московского губернского дворянского комитета от Звенигородского уезда он примыкает к либеральному меньшинству и едва ли не первый высказывается за изгнание из волостного суда позорного наказания в виде розог, присовокупляя, что их можно отменить и в других судах «без всякого вреда
для общества».
После благополучной отмены крепостного права, как известно,
освежилась общественная атмосфера и очистилась почва для прове-
дения гуманно-либеральных реформ, казавшихся еще недавно «юношескими бреднями». Уже в апреле г. начались первые законодательные работы по отмене назначаемых уголовным судом жестоких
и позорящих телесных наказаний: шпицрутенов, кошек, плетей, розог, клеймения, привязывания к тележке и пр. В то время как главное
начальство Ровинского в лице министра юстиции гр. Панина с самою неумолимою, тупою настойчивостью защищало все существующие телесные наказания даже и для женщин, Д. А. выступил решительным и убежденным противником телесных наказаний. Он смело
высказался не только против бесчеловечных аракчеевских тысячных шпицрутенов, в которых он видел «замаскированную смертную
казнь в самом гнусном виде», но и против всех видов телесных наказаний, сила коих, как он указывал, совершенно зависела от произвола взяточника-палача и которые оскорбляли человеческое достоинство. Горячо любя русский народ и не менее горячо веря в его
добрые инстинкты и культурные способности, Ровинский заявлял,
. .
что русский крестьянин не зверь⁵, который по уверению консерваторов, бросится на людей, как только будут смягчены лютые наказания, а обыкновенный человек, для которого лишение свободы будет
вполне достаточною мерою возмездия. Так как ссылались на практические трудности к устройству «тюремных городов», как выражались «розголюбы», то Ровинский счел нужным точными цифровыми
данными опровергнуть это соображение, внушенное мнительностью
трусливых поборников статус-кво⁶.
Дельные замечания просвещенного авторитетного практика оказали существенную поддержку благому делу отмены телесных наказаний. Скорбя о том, что розга осталась на волостном суде⁷ и вспоминая мрачные предсказания и трусливые причитания светских
и духовных «кнутофилов», Ровинский так характеризовал настроение консервативного лагеря с его духовными и светскими апологетами плети и розог в начале -х годов пред отменою телесных наказаний: «Отменен кнут, уничтожены шпицрутены, несмотря на то,
что кнутофилы г. точно так же, как и собраты их в г., вопили нестройным голосом прежнюю песню, что теперь-де никто, ложась спать вечером, не может поручиться, жив ли встанет, и что-де
всякая дисциплина с уничтожением шпицрутенов рушится. Всуе смя-
Великое дело крестьянской реформы, — писала в г. полуофициальная «Север-
⁵
ная Пчела», — совершается столь мирно, что со временем, когда новые поко-
ления сменят ныне живущих, историки с удовольствием остановят взоры
на переживаемой ими эпохе. Это величайшее спокойствие народной массы при
виде разрешения множества жизненных государственных вопросов доказыва-
ет, что в русском народе есть много задатков высокого политического такта,
что со временем, когда разовьются государственные способности этого, еще
младенчествующего теперь народа, он представит собою одно из замечатель-
нейших явлений в истории (. № ).
Свод мнений и замечаний по вопросу об отмене телесных наказаний, .
⁶
Говоря об оставленных на волостном суде «административных» розгах, полу-
⁷
чивших новую силу и развитие с изданием Положения о земских начальни-
ках, г. Ровинский писал: «Курьезно смотреть, как на суде какой-нибудь “абла-
кат” из кожи вон лезет, чтобы сбавить своему “клиенту” месяц-другой ареста,
а за стенами суда распорядительный становой тому же клиенту за податную
недоимку нипочем сотни три соленых розог всыпет, только не сам, а “по при-
говору волостных судей, которые о таком приговоре только через год узнают”».
(Н. т. Ровинского. С. . Прим. ). В то время когда писал Ровинский эти
строки, он и не подозревал, что в ближайшем будущем розги получат новый
iii
расцвет, благодаря земским начальникам. (См. гл.
. P. S.).
.
тошася, вотще прорекоша! — восклицает Ровинский. — Мир и тишина остались и в доме, и в постели, спать даже стали больше и креп-
че прежнего, дисциплина тоже не пострадала… И не забудет русский
народ, — справедливо замечает человеколюбивый юрист по поводу
отмены указом апреля г. жестоких наказаний, — этого кровного
дела, и никакое время не изгладит из народной памяти святое имя делателя его, благодаря которому Россия, словно в сказке какой, из битого царства вдруг небитое стало»
.
⁸
iii.
Не менее решительно и полезно было участие покойного Ровинского и в третьей великой реформе -х гг. — в составлении судебных
уставов Александра ii. Ему принадлежит великая честь официальной
постановки на очередь вопроса о суде присяжных. В -х гг. кое-где
в передовых дворянских комитетах, как, например, в тверском (см.
главу ii), поднимался вопрос о суде присяжных, но в официальных
сферах на нем лежало строжайшее вето, так как еще в году объявлена была Государственному совету Высочайшая воля: не касаться
вопроса о суде присяжных как учреждения опасного.
Но либеральные веяния незабвенного г., давшие прогрессивным начинаниям сильный толчок и поколебавшие много старых
предрассудков, снесли и предрассудок против суда присяжных. В январе г. состоялось Высочайшее повеление о вызове в Государственную канцелярию юристов для составления основных положений
судебной реформы согласно указаниям «науки и опыта европейских
государств». Чрез это снималось косвенно прежнее вето с «революционного» суда присяжных. Вызванный в числе других юристов в Государственную канцелярию, Ровинский привез с собою из Москвы
несколько записок и, между прочим, записку о введении суда присяжных. За исходную точку Д. А. взял записку ( г.) гр. Блудова, который, стоя в принципе за суд присяжных, признавал введение его
в России покуда нежелательным.
«В настоящее время, — писал гр. Блудов, — едва ли полезно установить суд через присяжных. Легко представить себе действие такого суда, когда большая часть нашего народа не имеет еще не только
юридического (sic), но и первоначального образования, когда понятия о праве, обязанностях и законе до того не развиты и не ясны (?),
что нарушение чужих прав, особливо посягательство на чужую соб-
См. н. т. Ровинского. С. .
⁸
. .
ственность, признается многими самым обыкновенным (?) делом,
иные преступления — только удальством (?) и преступники — только
несчастными. Допущение людей к решению важного, иногда чрезвычайно трудного вопроса о вине и невинности, требующего способности к тонкому анализу и логическим выводам, угрожает не только неудобствами, но едва ли не прямым беззаконием». Так рассуждал гр. Блудов a priori в г. В настоящее время, когда известно
a posteriori, что русский народ с первого же дня вступления своего
в суд присяжных блистательно⁹ опроверг эти кабинетные измышления мнительного бюрократа, вовсе не знавшего народа, глубокомысленные рассуждения его вызывают улыбку. Но не то было в году.
Тогда все такие мрачные и пессимистические запугивания казались
многим и многим¹⁰ верхом серьезности, дальновидности и государственной предусмотрительности.
Большая заслуга Д. А. Ровинского заключается в том, что он имел
решимость, такт и искусство разоблачить спокойным, но беспощадным анализом ложную мудрость этих, казавшихся вескими, соображений, следя за ними шаг за шагом, блистательно их опровергнуть
не без тонкой язвительности, притом не абстрактными теоретическими доводами, а данными, заимствованными из близкого знакомства с бытом русского народа и с русскою судебною практикою. Приводим это остроумное опровержение Д. А. Ровинского, которое и теперь читается с большим интересом.
«Предположение, что народ наш смотрит на преступление снисходительно и признает преступника „только несчастным“, — замечает Д. А. Ровинский, — противоречит всем известному факту, что преступники, пойманные народом на самом месте преступления, поступают в руки полиции не иначе как избитые и изувеченные. На этом
основании можно бы обвинить народ скорее в противоположном;
но и это будет несправедливо, — народ бьет пойманного преступника просто в виде наказания и потому единственно, что не имеет никакого доверия ни к добросовестности полиции, которая может замять дело, ни к правосудию судей, которые на точном основании теории улик и совершенных доказательств могут освободить гласного
преступника от всякого взыскания. Что народ смотрит с сострада-
В первом же своем всеподданнейшем отчете министр юстиции Замятнин с осо-
⁹
бенною похвалою отзывался о присяжных из крестьян, которые удачно разрешали дела, затруднявшие даже юристов (см. выше С. ).
Вспомним, что даже такие выдающиеся люди, как В. Д. Спасович, считали
¹⁰
в конце -х годов невозможным введение в России суда присяжных.
.
нием на преступника, уже наказанного плетьми и осужденного на каторгу и ссылку, и, забывая все сделанное им зло, несет ему щедрые
подаяния вещами и деньгами — это правда. Что народ жалеет подсу-
димых, просиживающих на основании теории улик и доказательств
годы и десятилетия в явное разорение своего семейства и государственной казны — и это правда. За это сострадание следовало бы скорее
признать за народом глубокое нравственное достоинство, нежели обвинять его в недостатке юридического развития.
Гораздо важнее и справедливее, — говорит Д. А., — обвинение наро-
да в том, что понятия о праве, обязанностях и законе в нем до того
не развиты и не ясны, что нарушение чужих прав, особливо посягательство на чужую собственность, признается многими самым обык-
новенным делом. И действительно, кража всех родов и всех видов,
начиная от ежедневной порубки в казенных лесах и мелкой экономии казенных дров и провианта и кончая колоссальными подрядами на строительные работы и всякие поставки, — кража составляет
в общественной жизни нашей самое обыкновенное явление. Многие
виды освящены обычаями, другие даже узаконились от давности.
Но такой странный порядок вовсе не зависит от неразвитости народных масс, которые ни в одном государстве не могут еще похвалиться ни юридическим образованием, ни высшею способностью
к тонкому анализу и логическим выводам. Да, если юридическое образование и высшая способность к тонкому анализу и действительно
составляют удел одних иностранцев, то почему эти господа, перебравшись на нашу почву, так скоро осваиваются с нашими порядками, сметами, доходными статьями и экономиями и так быстро теряют и юридическое образование, и высшую способность к тонкому
анализу? Причина этой грязи коренится гораздо глубже; в большинстве случаев человек осторожен тогда, когда за поступками его сле-
дит общество, у которого есть возможность законным путем пори-
цать и наказывать его. Какой же осторожности можно ожидать от человека там, где общественное мнение еще не совсем сложилось и где
попытка надзора со стороны общества еще так недавно преследовалась наравне со скопом и заговором? Правительство должно дать законный исход общественному мнению, им самим затронутому и возбужденному. Оно должно заставить общество разбирать и осуждать
поступки собственных членов, оно должно посредством такого суда
слить свои интересы с нуждами общества. Говорят, что введение такого суда присяжных у нас преждевременно, что народу и обществу
предстоит прежде всего юридическое развитие и т. д. Мы же, напротив, убеждены, что такой суд, строгий, гласный и всеми уважаемый,
. .
должен предшествовать всякому юридическому развитию и общества,
и самих судей, что только в нем народ научится правде и перестанет от-
крыто признавать кражу за самое обыкновенное дело.
Опасаются допустить в настоящую минуту неразвитый и необразованный народ к участию в суде и считают, что это участие поведет не только к неудобствам, но и к беззаконию. Разумные правила
для составления списка присяжным заседателям значительно ослабят эти опасения, и можно надеяться, что на деле новый суд, который будет обвинять на основании одного убеждения в виновности
преступника, ни в каком случае не будет беззаконнее¹¹ и неудобнее
того суда, который на основании одной и той же теории улик и совершенных доказательств оставляет в подозрении, обвиняет и, наконец, вовсе освобождает одного и того же преступника, а в том, что
такой суд один и может удовлетворить теперешним требованиям нашего общества и что только такой суд может ожидать полного сочув-
ствия и уважения со стороны его, то в этом не может быть ни малейшего сомнения».
Опровергнув доводы гр. Блудова против введения суда присяжных
Ровинский переходит затем к устройству его. Указывая на то, что общественный элемент издревле участвовал в России в отправлении
правосудия и что в современном судоустройстве сословные представители занимают видное место, он предлагал только изменить роль
их и дать им целесообразное положение. Ссылаясь на то, что сословные представители обязаны наравне с коронными судьями применять совершенно недоступные им правила о силе доказательств, о наказании и разрешать все другие возникающие по делу юридические
вопросы, Ровинский заявлял, что благодаря такой неудачной постановке дела роль заседателей сведена к нулю, и они, бессознательно
подписывая приговор, служат ширмами для секретарей, решающих
дело по своему произволению. Если предоставить представителям
общества решать по совести только вопрос о виновности, а вопрос
о применении наказания и вообще руководство хода процесса предоставить сведущему юристу, то состоится без всякого затруднения
преобразование современных бессловесных сословных заседателей,
являющихся игрушками в руках канцелярии, в настоящих присяжных заседателей, сознательно решающих по совести вопрос о вине
и невинности подсудимого. «Что касается до правильности решения,
то нет никакого повода полагать, — писал Ровинский, — что эти реше-
Этого, как известно, не осмеливаются утверждать даже самые беззастенчивые
¹¹
зоилы нового суда.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]