Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 2. Монография
.pdf
.
вался вернуться на родину, но Боткин и др. уговорили его остаться
в Петербурге.
С половины -х годов до г. Белоголовый жил в Петербурге, выезжая ежегодно за границу на несколько месяцев с неизменною спутницею, женою своею Софьею Петровною, для отдыха и освежения.
С самого начала Н. А. занял в Петербурге одно из первых мест в медицинском мире, где общепризнанное первое место занимал великий
С. П. Боткин. Это первенство известного во всей Европе клинициста
не положило ни малейшей тени на их взаимные дружеские отношения. Белоголовый был и остался до конца жизни самым горячим поклонником своего даровитого друга и после смерти его написал лучшую его биографию, появившуюся в сборнике Павленкова «Жизнь
замечательных людей»⁴¹. Боткин в свою очередь необыкновенно вы-
В биографии Боткина, написанной Белоголовым, имеется не одна меткая характе-
⁴¹
ристика его альтер эго Боткина, вполне применимая и к Белоголовому. Сравнивая Боткина с теми клиницистами, которые смотрят на больных как на безжизненный терапевтический материал, Белоголовый пишет: «В противоположность этому Боткин был воплощенная человечность и доброта: он так мягко
и участливо обходился с больными, с такою искреннею сострадательностью
проникался их страданиями, что одними этими врожденными своими качествами приобретал неограниченное доверие больных, причем такая естественная гуманность, чуждая всякой сентиментальности, оказывала прекрасное воспитательное действие на слушателей, неизбежно привыкавших даже в внешних приемах подражать обаятельной личности учителя, и делала его клинику
при всех прочих его медицинских достоинствах самою образцовою школою для
будущих врачей». «Не только добросовестная точность и напряженная внимательность, с какими Боткин исследовал больного, — говорит в другом месте био-
—
граф его,
необыкновенная человечность, искреннее участие к страждущему и еще более
искреннее желание помочь ему делали из него идеального врача производившего на всех, обращавшихся к нему, зачаровывающее впечатление и убежденность,
что если возможно исцеление от серьезного недуга, то только при содействии
Боткина» (См. С. и брошюры Белоголового. С. П. Боткин, его жизнь и деятельность). Многочисленные пациенты Белоголового, навсегда сохранившие
в сердце его благородный образ, без сомнения, согласятся, что приведенные
черты точно списаны с него самого (См. мои воспоминания о Н. А. Белоголовом
в собрании его сочинений). Какой получается контраст, если сопоставить эти
простые, безыскусственные, полные задушевности приемы Боткина и Белоголового с тем полубалаганным, полумистическим сложным ритуалом, каким обстав-
ляют свое торжественное и à la lettre драгоценное появление у постели больного
и его приветливая внешность, сквозь которую ярко просвечивалась
. .
соко ценил дарования, познания и высокие душевные качества Белоголового, и по некоторым отделам медицины он открыто ставил его
выше себя. Какою этическою красотою и классическою простотою
отзываются эти полные взаимной нежности и уважения отношения
двух медицинских светил, в таком привлекательном свете рисующие
их обоих, особенно в наше время ожесточенной вражды медицинских
светил во имя личных и меркантильных соображений!
С первых же лет практики Белоголовый имел в Петербурге громадный успех и приобрел обширный круг пациентов во всех слоях общества. Своею быстрою популярностью он был обязан не только своему выдающемуся таланту чрезвычайно проницательного диагноста
и запасу солидных знаний, всегда неустанно и тщательно им пополняемому, но и верности своей строгим и благородным принципам медицинской этики, отошедшим у многих в область «забытых слов». Необыкновенная мягкость в обращении, редкое бескорыстие, простота и задушевность, чуждая всяких шарлатанских ухищрений, влекли
к нему больных из самых разнообразных слоев общества и народа. Богатый и бедный, знатный и простолюдин шли к нему с любовью и доверием, зная заранее, что никакие инквизиторские расспросы, никакой торг о гонораре не ждут его у порога медицинской знаменитости.
Принять всех желавших не было возможности, а потому по недостатку времени Н. А. поневоле приходилось ограничивать свои приемы.
Но для безобидного решения этого щекотливого вопроса он употреблял по обыкновению самое простое, прямое и честное средство: он
объявлял, что в такой-то день примет столько-то больных и затем принимал явившихся без различия общественного положения, а после
того прекращался прием для всех без изъятия.
Враг ученого кумовства и непотизма, в особенности когда жертвами его являются интересы науки и учащейся молодежи, Белоголовый обратил в году на себя общее внимание своей правдивою
и исполненною гражданского мужества статьею по поводу печальной «полунинской» истории, жертвою коей было исключенных
с -го курса медиков⁴².
иные жрецы или шаманы современной московской медицины, ко встрече кото-
рых и больные, и близкие их готовятся задолго с трепетом, готовятся как к труд-
ному искусу, совсем как у Островского семья в ожидании прихода грубо-мелоч-
ного самодура Кита Китыча. И это представители науки!?
История эта возникла в г. из-за того, что на место выбывшего за границу
⁴²
проф. Захарьина был назначен благодаря дружескому усердию Катковско-Бар-
шевской клики, которой университет обязан был потерею незадолго перед тем
.
Всегда живо интересуясь литературно-общественными вопросами, Белоголовый стал в близкие отношения к прогрессивным литературным кружкам Петербурга и особенно к «Отечественным За-
пискам» времен Салтыкова, Некрасова и Елисеева. Он постоянно
пользовал их как врач, а Некрасова лечил во время последней его
болезни. Болезнь Некрасова он описал в особой статье, напечатанной в № «Отечественных Записок» за г. О болезни же И. С. Тургенева, М. Е. Салтыкова он писал в «Новостях» и в «Русских Ведомо-
стях» (см. сборник его статей, -е издание).
В отличие от своего великого друга Боткина, который, отдавшись
всецело науке, ради нее забывал и себя, и семью, и общество, Белоголовый, будучи идеальным врачом-человеком, первоклассным терапевтом, внимательно следившим за движением науки, вместе с тем
известных профессоров Ф. И. Дмитриева и Б. Н. Чичерина, — отсталый про-
фессор патологической анатомии Полунин, представитель допотопной, точ-
нее довирховской, медицины времен Рокитанского, Шкода (см. н. биогра-
фию Боткина). Чтобы замаскировать свою отсталость и невежество, нагляд-
но обнаружившиеся при первых же шагах клинического дебюта Полунина,
благодаря вскрытиям трупов умерших больных, он прибег к оригиналь-
ному способу, неведомому ни в одной европейской клинике, к канцеляр-
ской тайне: студенты не допускались при исследовании больного, скорб-
ные листы писались ординаторами. Студенты отказались посещать лекции
Полунина, и Совет, не имев мужества сознать свою ошибку, уволил сту-
дентов. Вот тут-то возмущенный Белоголовый напечатал в органе медицин-
ского департамента, «Архиве судебной медицины и общественной гигие-
ны», редактируемом Ловцовым, в назидание бывшим своим учителям силь-
ную статью под заглавием «Клинический профессор Полунин». В статье этой
Белоголовый, между прочим, писал: «Московский университет, блистатель-
но закончивший первое столетие своего существования, на рубеже второ-
го как-то круто повернул с проложенного им пути и начал поражать таки-
ми странными приемами в среде своего Совета, что обратил на себя, дале-
ко не в лестную сторону, общее внимание. Мы не беремся перечислять все
«истории», повторившиеся в стенах Совета особенно в последние – года
и доходившие до публики в отрывистых газетных сообщениях и перебран-
ках, наполненных непонятными раздражением и злобою. Видимо было, что
между профессорами идет глухая борьба, видно было, что вопреки естест-
венному закону перевес клонится не на сторону молодой партии, предпола-
гающей за собою движение вперед в умственном и нравственном обновле-
нии университета, а на сторону партии стариков, чуждых и современному
развитию науки, и реформативным стремлениям России и относившихся
. .
всегда был и оставался «мирским» человеком, чутким гражданином,
близко принимавшим к сердцу все очередные общественные вопросы, интересы литературы, народного просвещения, культуры и вообще все великие и тяжкие проблемы нашего века.
Начав свою общественную деятельность в разгаре преобразовательной эпохи, Н. А. до конца жизни оставался верен ее освободительному и просветительному знамени. В верности и твердом проведении в жизнь благодных и человечных принципов этой замечательной эпохи Белоголовый никому не уступил бы, не исключая и самых
видных официальных деятелей этой эпохи. Едва ли многие путем
печати сделали больше для распространения и укрепления идей великих реформ, чем этот лишенный всякой официальной деятельности и публичной трибуны, стойкий, убежденный гражданин, кото-
к университету, как относится всякий старик к своему тепло насиженному углу,
где он привык сидеть – лет. Наука далеко ушла вперед, а он все сидит и как
огня боится всякой вентиляции, и каждая струя свежего воздуха кажется ему
посягательством на его существование. Для постороннего человека все под-
робности этой борьбы скрыты внутри Совета и можно видеть только резуль-
таты ее: удаление с кафедр лучших свежих сил и отсутствие прилива новых
талантливых ученых. До сих пор все истории в недрах Совета Московского
университета проходили как-то мимо медицинского факультета, но вот при-
шла, наконец, и его очередь». Указав затем на назначение анатома-патолога
Полунина для заведывания факультетскою клиникою, Белоголовый продол-
жает: «От одного этого назначения веет стародавним временем, когда про-
фессора не стесня-лись специальностями и по произволу меняли свои кафед-
ры, когда клиническая профессура поручалась старейшему из профессоров
в награду за долгую службу, как синекура, способствующая увеличению их прак-
тики. Назначение Полунина показывает, что халатное отношение к науке
в Москве еще не миновало, потому что браться анатому-патологу за чтение
клинических лекций — абсурд и явный признак неуважения к науке, это то же,
что пирожник взялся бы тачать сапоги, ну и начал тачать г. Полунин!» Разо-
брав клинические приемы Полунина, Белоголовый ясно доказывает, что
студенты не могли ничему путному научиться у такого клинициста. Переходя
от повода к истории к последствиям ее, Белоголовый упрекает Совет в негу-
манном отношении к студентам и в параллель к его суровому взысканию при-
водит только что пред тем состоявшееся постановление Совета Дерптского
(ныне Юрьевского) университета, который за демонстрацию против проф.
Валькера, доходившую до битья стекол, счел достаточным удаление двух сту-
дентов на одно полугодие и заключение в карцер студентов («Архив Судебной
Медицины», . № , декабрь).
.
рый не только своим правдивым, внушительным и обворожительным, своею искренностью словом всегда умел, кстати, сослужить
службу дорогим идеям, но и всею обаятельною личностью и праведною жизнью, даже в мелочах не отступавшего от строгих принципов человечности, был, так сказать, живым воплощением и пропагандою этих облагораживающих идей и принципов человечности.
Этот всегда мягкий, до крайности снисходительный человек, готовый за ближнего положить душу, олицетворенный альтруизм делался непримиримым, когда речь заходила о принципах литературной и общественной частности. Дитя цельной героической эпохи,
Н. А. более всего чуждался половинчатых людей или так называемых
«складных душ», по выражению Салтыкова⁴³, старающихся угодить
и нашим, и вашим. Как ни велики были у Н. А. любознательность,
жажда к известиям об общественной жизни, но он предпочел бы скорее превозмочь свою страстную любознательность, чем, например,
сделаться подписчиком, т. е. «соучастником» газеты, хотя бы и богато
осведомленной, но не сочувственной для него по направлению. Это
был вполне тот «читатель-друг», о котором мечтал Салтыков и который смотрел на подписку, как на своего рода нравственное сочувствие к изданиям, а не как на способ удовлетворения известной привычки-потребности. В наше откровенно-беспринципное время это
покажется донкихотством, но да ведь в наше бесподобное практическое время nous avons change tout ça, так как нынешними мудрецами
доказано как × = , что
Бесплодны все труды и бденья,
Бесплоден слова дар живой,
Бессилен подвиг обличенья,
Безумен всякий честный бой;
Безумна честная отвага
—
Правдивой юности
«Складные души», говорил Салтыков — явление не новое… Если вы видите
⁴³
человека, который мечется как угорелый между двумя враждебными лагеря-
ми и называет это метание мудростью, будьте уверены, это «складная душа»;
если вы видите человека, который, называя себя пионером, не прочь иногда
в сумерки покалякать с историографами насчет пионерских дел и называет это
дипломатиею, будьте уверены, что это «складная душа»; если вы видите человека, который утверждает, что в иных случаях ломаная линия может быть коро-
че прямой и называет это постепенностью в преуспеянии, будьте уверены, что
это «складная душа» (См. «Письма о провинции». Соч., ii. С. ).
и с ней
. .
Безумны все желанья блага,
Святые бредни юных дней!..
Весною г. по расстроенному здоровью Н. А. должен был покинуть
Петербург. Отдав все свои физические и нравственные силы на служение ближнему, он, как все истинные альтруисты, забывал о себе.
Убедившись, что расстроенные нервы не позволяют ему отправлять
обязанности врача с обычным своим вниманием, рвением и преданностью больным, Н. А. оставил практику и поселился за границею,
выбирая большею частию маленькие, но живописные швейцарские
города около Лемана.
Но и вдали от родины он жил только ее духовными интересами:
он внимательно следил за переживаемыми ею радостными и горестными событиями, всегда окруженный русскими газетами и журналами. В это время, а именно с г., он сблизился с графом М. Т. Лорис-Меликовым⁴⁴, с которым вполне сходился в своих политических воззрениях. Н. А. изредка посещали друзья из России, где в его
скромной квартире швейцарского захолустья⁴⁵ в Веве или в Лозанне все дышало просвещенным патриотизмом, неподдельною любовью к родине, где все говорило об исключительной преданности родным интересам русской свободы и просвещения этого не сломившегося под напором торжествующей действительности представителя
либеральных принципов великой эпохи. Посильное служение им составляли цель и смысл остатка его жизни.
–
гг. Н. А. провел в Ницце, в скромном, но известном рус-
ском пансионе на вилле «Оазис», где некогда жили Герцен, Салтыков
и др. И здесь, в этом царстве изящной неги и аристократического
разгула, он успел сделаться средоточием образованных русских людей, живущих не одними интересами «кармана и желудка». Но где бы
Н. А. ни находился, у подошвы ли величавого Монблана, на очарова-
В «Русской Старине» г. Н. А. Белоголовый поместил очень интересное «Вос-
⁴⁴
поминание о графе М. Т. Лорис-Меликове». Относясь с величайшим сочувст-
вием к деятельности графа Лориса, Белоголовый, вообще скупой на похвалы,
писал: «Россия лишилась в лице его одного из даровитейших, бескорыстней-
ших и преданнейших сынов своих и можно лишь искренно и не в оскорбление
живущим пожелать ей побольше таких» (С. ).
Приглашая Белоголового в Ниццу, граф Лорис писал ему в Веве: «Я то и дело
⁴⁵
думаю о вас и мучусь за вас: ну, как вы проведете целые месяцев одни в такой
трущобе… Ведь в этом одиночном заключении разучитесь говорить» (См. н.
сборник его статей).
.
тельном ли берегу знаменитого Ниццского залива Ангелов, все помыслы этого подневольного абсентеиста-гражданина были направлены к далекой холодной отчизне и к еще более далекой ледяной ро-
—
дине
Сибири:
Ведь на свете белом всяких стран довольно,
Где и солнце ярко, где и жить привольно,
Но и там при блеске голубого моря
Наше сердце ноет от тоски и горя,
Что не видят взоры ни берез плакучих,
Ни избушек этих сереньких, как туча,
Что же в них там сердцу дорого и мило,
И какая манит тайная к ним сила?..
Редко когда доносились оттуда, из страны «плакучих берез», до Н. А.
радостные вести, но как они его утешали!.. Оптимист в душе, он ра-
довался, как дитя, и небольшому успеху земской школы, и толкам
о возрождении женского медицинского образования, и распространению сельских библиотек и другим культурным успехам русского
народа
. Фанатически веря в свободу и просвещение, самомалей-
⁴⁶
шие проблески распространения его, которому он и скудными своими средствами очень много негласно способствовал, приветствовал
—
Н. А. бодрящим галилеевским: «E pur si muove»,
считая якорем спасения для России возможно широкое распространение в народных
массах науки и просвещения.
В годину народного бедствия, посетившего Россию в – го-
дах, Н. А. взял на себя тяжелую и неблагодарную инициативу сбора
пожертвований в пользу голодающих среди этих пресыщенных бар
ниццского сезона, сначала априори не могших допустить возможность голодания вообще и в богатой хлебом России в частности, а потом вскоре совсем охладевших к этому делу, как вещи démodée.
В г. Н. А. вернулся в Россию, как он выражался, для «медленного умирания». Здесь он поселился в Москве, в том историческом уголке ее, на Маросейке, где в доме Боткина живали Белинский, Грановский и перебывали все более или менее известные
«Там вам в пороховом дыму, — писал мне Белоголовый в письме от февраля
⁴⁶
—
г. из Лозанны,
борьба со злом не совсем безрезультатна… Вот, например, завтра февраля.
Можно спорить, пожалуй, что экономическое положение мужика за эти лет
не улучшилось, но что это далеко уж не «святая скотина» и что сильно шагнул
он к подобию человека
не так заметно, как мне, и с высоты птичьего полета, что
—
это неоспоримо».
. .
московские литераторы сороковых годов. Умирание, к несчастью,
началось очень скоро. Слегши в постель в начале г., Н. А. более и не вставал. Несмотря на продолжительные ужасающие страдания, Н. А. все время не покидало ясное настроение и невозмутимое спокойствие — как естественная награда честно прожитой трудовой жизни. Он более беспокоился о своих племянниках-сиротах,
о ходивших за ним, чем о себе. Во все время болезни он не переставал интересоваться общественными делами. Еще за несколько дней
до смерти ему читали последние номера газет и журналов, и официальная весть о предстоящем открытии женского медицинского института едва ли не последний раз оживила радостным блеском его
потухавшие добрые глаза. Всего за неделю до смерти он беседовал
с сибиряками о делах существующего в Москве общества для пособия учащейся сибирской молодежи и выражал сожаление, что не успел послать решенного пожертвования в р. в пользу только что
учрежденного иркутского общества распространения грамотности
среди народа.
Как ни тяжела была для ближайших друзей тяжелая картина медленного угасания этого редкого гуманиста, любвеобильного врачачеловека, этого честно пожившего и верно послужившего своей родине деятельного гражданина, но в этой картине неостывавшего,
до последнего вздоха, интереса к общественному делу было немало назидательного. Как все цельные люди, носящие на себе отпечаток духовного посвящения от великой освободительной эпохи -х
годов, Н. А., познавший величайшие в жизни наслаждения — бескорыстную деятельность на поприщах альтруизма и науки, жил и умер,
как герой гражданской доблести.
Потеря таких людей особенно чувствительна в наше беспринципное и бесхарактерное время, видевшее столько громких падений
и с завистливою грустью взирающее на эту чудную героическую эпоху нашего нравственного возрождения, давшее своим сынам такую
мощь и такой крепкий нравственный закал. Невольно скажешь:
Как часто с болью жгучей в сердце
Я близким очи закрывал,
Как часто цвет, лишенный солнца,
При мне печально увядал!
Я видел сломленные дубы
И счастье, смятое грозой…
О! дайте ж мне хоть раз увидеть,
Как тьму сменяет луч дневной!
.
viii.
. .
† 27 1895 !.
Было время, — и давно ли оно миновало? — когда единственное назна-
чение русского гражданина видели, как свидетельствует Никитен-
, в том, чтобы быть «солдатом, а не гражданином», когда Рос-
ко
⁴⁷
сия могла показать гниющему Западу на международном состязании
лишь одно «сверканье стальною щетиною». Громадное культурное
значение эпохи великих реформ заключается в том, что она оставила
России учреждения или зачатки учреждений и начинаний, которые
страна не без некоторой национальной гордости может показать ци-
–
вилизованным народам.
в Европе, чтобы в России человек с деньгами мог быть осужден за доказанные преступления уголовным судом⁴⁸. Наш суд присяжных и новая судебная магистратура смыли с России упрек повального взяточничества в судах, и как ни далеки еще от совершенства наши суды,
но русскому патриоту не приходится за них краснеть при сравнении
их с европейскими учреждениями.
К числу таких культурных завоеваний последнего -летия относится также женское образование, разумною постановкою которого
Россия может гордиться даже сравнительно с такою передовою страною, как Франция.
Одною из ревностнейших двигательниц дела женского образования была скончавшаяся внезапно сентября г. Надежда Васильевна Стасова, женщина редкой энергии, выносливости и выдержки.
Она способна была выдвинуться не только у нас, где и мужчины при
первом сопротивлении и неудаче привыкли, по выражению Салтыкова, «таять и обращаться в сырость», но даже и в странах более свободных и более поощряющих личную энергию.
Н. В. принадлежала к известной семье Стасовых, выдвинувшихся на разных поприщах. Она родилась июня г. и имела крестною матерью императрицу Елизавету Алексеевну, супругу Александра i. Принадлежа по рождению, как дочь придворного архитектора,
к привилегированному классу. Надежда Васильевна (кстати, имя На-
дежда было дано отцом, которому тяжело жилось и который возлагал
надежды на новорожденную) получила «блестящее» воспитание в духе
николаевского времени, которое, заранее предопределяя по рожде-
лет тому назад никто не хотел верить
См. «Дневник», i. С. .
⁴⁷
См. ниже, § А. Ф. Кони.
⁴⁸
. .
нию и сословию каждому подданному свое место и «тягло» в обществе,
«муштровало» физически и нравственно соответственно предстоящей
сословно-профессиональной повинности. Так как Н. В. по своему общественному положению, как «благородная», имела повинностью поставлять не только «счастье семьи», но и «удовольствия общества»
⁴⁹
то соответственно этому данное ей воспитание ничего не оставляло
желать с точки зрения эстетической. Музыка, пение, декламация, живопись и, конечно, танцы. Одну половину своих повинностей Н. В. выполнила аккуратно, долго кружась в «вихре света», но другая половина
задачи — «счастье семьи», ею не была выполнена. В -х годах постигло
Н. В. крупное личное несчастье, но оно ее не сломило.
Сильная, богато одаренная натура Н. В. при других обстоятельствах, быть может, впала бы в мистицизм или разочарованье, постигнув пошлость, пустоту и мишуру постылой светской жизни и, как
Татьяна, отдать была бы
…рада
Всю эту ветошь маскарада
За полку книг и пр.
Книг? каких книг? Конечно, тех книг для развлечения и томного мечтания, которыми исчерпывался весь кругозор дореформенных кисейных барышень.
Но тут на счастье Н. В. и русского общества как раз наступило
благодатное время освободительной эпохи -х годов, звавшее всех,
в ком светилась искра Божия, на дружную общественную работу,
на служение народу, сбрасывавшему с себя узы векового рабства:
,
Девицы, не умевшие грамотно написать письма, учились в дореформенное
⁴⁹
время декламации на трех языках, и вообще они обучались не наукам, а стра-
тегическим и тактическим уловкам «страсти нежной», усваивая в учебных
заведениях внешние качества, кои, как гласит официальная инструкция, ста-
раются в них развивать «ввиду трудности пристраивать девиц с целью при-
влечь к ним внимание мужчин» (См. Е. Лихачева Материалы для истории жен-
–
ского образования в России
девиц велось приблизительно по Ростовцевскому наставлению для кадетских
корпусов (Там же. С. ); мешать «благородных» с купеческими дочерями или
с поповскими отнюдь не дозволялось (Там же. С. ). Поповским дочерям жени-
хи более или менее обеспечены, благодаря их легальному приданому, а потому
задачею женских духовных училищ ставилось, чтобы они воспитывали «истин-
ных христианок, способных составлять приятное для мужа общество» и тем
отвращать сельское духовенство «от рюмки» (Там же. С. – ).
годов. С. ). Воспитание благородных
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]