Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 2. Монография
.pdf
.
поминая эпизоды семинарского воспитания, П. Я. с ужасом вспоминал господствовавшую в ней систему бессмысленного зубрения непонятных формул. Чтобы избежать беспощадной порки, приходилось
молодому семинаристу, рассказывал Александров, напрячь все свои
умственные способности, чтобы добраться до смысла бессмысленно
составленных записок (учебников в то время не было). И вот это-то,
хотя и бесплодное по объекту применения, но все-таки небесполезное умственное напряжение в связи с пресловутыми «хриями» выработало в будущем знаменитом судебном ораторе ту умственную строгость и дисциплину, ту гибкость ума и саркастическую находчивость,
которыми он был так страшен своим противникам.
На «большую» публику, более падкую на трескучие эффекты, деловое красноречие Александрова не производило сразу того опьяняющего, ошеломляющего впечатления, как бессодержательный пустоцвет риторики иных «любимцев публики». Чтобы понять и оценить речь Александрова, недостаточно было хватать налету блестки
громких фраз, нужно было ее слушать сосредоточенно, со вниманием и дослушать до конца. При первом дебюте П. Я. в Москве вначале
речь его вызвала разочарование. «Так это Александров?» — говорили разочарованные слушатели, привыкшие в самого начала слышать
набор витиеватых метафор и шумиху блестков мишурного красноречия. Но чем дальше подвигалась вперед аргументация, чем глубже шел анализ изложенных в строго систематическом порядке мель-
чайших подробностей дела, тем более завладевал оратор вниманием
аудитории. И когда закончилась речь, публика выражала сожаление
о том, что так скоро закончилась она, стараясь запомнить те меткие
характеристики, едкие «экскурсии» (такова была «экскурсия» в область розги по делу Засулич) в область общественных вопросов, которыми всегда была полна строго логическая, остроумная, деловая
речь, полная изредка добродушного юмора, чаще того уничтожающего сарказма и кусающейся иронии, которая, по выражению Герцена, «более бесит, нежели смешит».
Про сарказм Александрова говорили, что он, как разрывная пуля,
убивает наповал. И это совершенно справедливо и объясняется
очень просто. Такою сокрушительною силою своего слова Алексан-
дров обязан был превосходному знанию дела, которое, по определению одного оратора, лучшее из красноречий. Этот смело и непринужденно сыпавший направо и налево колкими характеристиками оратор, не имевший перед собою ни письменной речи, ни даже
конспекта или коротких заметок, знал все детали дела, как никто
на суде. Слушанию дела всегда предшествовало у Александрова дол-
. .
гое и методическое изучение, длившееся днями, неделями. Прочитав несколько страниц производства, долго и тщательно обдумывал
он обстоятельства дела, стараясь запечатлеть их в своей изумительной по емкости памяти. Когда таким образом, страница за страницею, бывало проштудировано все дело, Александров, будучи полным
хозяином всего следственного производства, смело шел на бой, будучи убежден если не в победе, которую предрешить вообще невозможно, то в своей неуязвимости. Зная так хорошо дело, он, как опытный
стратег, прекрасно пользовался всеми слабыми пунктами противной
стороны, метил верно и всегда попадал своими ядовитыми стрелами в цель. Вот почему речи его производили такое опустошительное действие во вражеском лагере. Сарказм Александрова был деловой, вытекающий из логики фактов, и не имел того искусственного
характера жалкого острословия, которым при незнании дела часто
стараются скрасить свою речь в видах «оживления» неискусные или
ленивые ораторы.
Ораторская школа Александрова, совмещавшая в себе хорошие
стороны французского и английского красноречия, оставит глубокий след в русском судебном красноречии. Речи Александрова в печати благодаря своей содержательности, остроумию и логической
стройности читаются с таким же удовольствием и пользою, как слушались при изустном произнесении. Нужно думать, что не замедлит
появиться сборник речей этого своеобразного, первоклассного оратора, которого корифей русской адвокатуры В. Д. Спасович охарактеризовал так: «Александров был остер, как бритва, холоден, как лед,
бесстрашен, как герой!»
Другая черта в деятельности Александрова, заслуживающая быть
отмеченною, как уже сказано, это его нравственная независимость
и уважение к собственному достоинству. Он всегда служил не лицам,
а учреждениям, имея руководством их знамя, присущий им дух. Тридцатитрехлетняя судебная деятельность покойного почти поровну
была поделена между коронною службою и адвокатурою. Как там, так
и здесь он служил одному и тому же делу, хотя и в разных положениях, делу своего убеждения, тому, что он считал справедливым и разумным, и служил, не взирая ни на каких особ, как выражается закон.
Службу свою начал П. Я. в должности судебного следователя еще
при старом суде, но собственно настоящая судебная карьера его началась с открытием нового суда в г., когда он был назначен товарищем прокурора С.-Петербургского окружного суда. Через полгода он уже был прокурором Псковского окружного суда, а через три
года — товарищем прокурора Петербургской судебной палаты и затем
.
товарищем обер-прокурора Сената, откуда он сменил вышитый золотом мундир на скромный адвокатский фрак. Карьера, стало быть, довольно удачная, хотя и не отличающаяся такою головокружительной
быстротою, как иногда делали в то время «лихачи» судебной гвардии,
умеющие прислужиться кому нужно (один из товарищей прокурора
палаты в три года успел нахватать чинов и орденов и дослужиться
до сенаторского курульного кресла).
Александров никому не кланялся и карьерою своею всецело обязан
был себе, своим способностям и трудолюбию. Еще в бытность его товарищем прокурора окружного суда он успел обратить на себя внимание
суда и начальства. Это было на заре судебной реформы, когда обвинительная камера еще не успела превратиться в инстанцию для «штемпелевания» обвинительных актов. Акты эти вообще составлялись живо
и тщательно, тем не менее акты Александрова обратили на себя особое внимание и печатались в «Судебном Вестнике» как chef d’oeuvre’ы.
Отставка Александрова произошла при характерных обстоятельствах.
В сенате шло заседание по известному литературному делу редактора
«Петербургских Ведомостей» Ватсона и фельетониста их г. Суворина¹¹. За-
ключение давал в качестве товарища обер-прокурора Александров. Он
с большою энергиею и знанием нападал на приговор судебной палаты,
которая обвинила подсудимых в клевете, хотя по делу доказано было,
что они недобросовестно были введены в заблуждение своим посто-
янным корреспондентом. Александров принял к сердцу этот жизненный для печати вопрос и горячо доказывал, что с принятием взгляда
палаты для русской печати сделается совершенно невозможным выполнение ее высокой общественной миссии разоблачать злоупотребления. Сенат по докладу М. Е. Ковалевского одобрил взгляд Александрова, но зато его самого не одобрило его высшее начальство.
Из ближайшего наградного списка имя Александрова было вы-
черкнуто. Он требовал удовлетворения. Ему было в том отказано. Ка-
кой остался выход? Или нужно было П. Я. молча преклониться пред
суждением начальства и, поступившись своим убеждением, признать,
что взгляд начальства справедлив в силу иерархического превосход-
ства, или, если он действительно имел твердые убеждения, не жертвовать ими ради соображений карьеры. Александров избрал последний путь. «Мы с вами служить не можем», — сказал он и, выйдя
в отставку, перешел в адвокатуру, где он рассчитывал найти больше
независимости и возможности следовать своим убеждениям.
Такая нравственная стойкость и верность убеждениям у нас была
См. Сборн. касс. реш., . № .
¹¹
. .
явлением совершенно новым, обязанным своим происхождением всецело духу судебной реформы. Судебная реформа, создав самостоятельную и независимую судебную власть, подняла значение
нравственной личности не только среди несменяемой магистратуры, но и среди лучшей части прокуратуры, члены которой скорее
предпочитали удалиться, нежели исполнить требование, несогласное с их убеждением.
В этом отношении Александров являлся типичным продуктом духа
независимости, присущего новому суду. «Действие учреждений, — писал в г. один из деятелей судебной реформы, известный юрист,
бывший профессор Московского университета, К. П. Победоносцев, — зависит от людей, но вместе с тем нельзя упускать из виду, что
и люди образуются в духе тех или других учреждений и что есть учреждения, при действии коих нельзя ждать развития людей в том направлении и духе, которому учреждения сии не соответствуют»¹². С этой
точки зрения можно смело утверждать, что такая цельная личность
и крупная индивидуальность, как Александров немыслима была в дореформенном суде, с его приниженным и обезличенным судебным
персоналом, обязанным раболепным повиновением администрации
судебной и общей; и, напротив, появление таких независимых деятелей, как Александров вполне соответствовало духу новых судебных учреждений, предоставляющих, говоря словами того же юриста, «каждому деятелю выказать свою личную духовную силу, проявление которой служит самым могучим двигателем всякой деятельности
и самым надежным средством образовательной дисциплины»¹³.
Лебединою песнью Александрова была речь в процессе газ. «Ново-
сти», разбиравшемся за три недели до его смерти. Всегда стоя за возможное расширение свободы слова, и в последней своей, замечательной по убедительности и красоте, речи развивал свою любимую тему.
«В делах о преступлениях в печати, — говорил он, — не в пример делам о других общих преступлениях, судья не может замыкаться исключительно в сферу уголовного кодекса; он в силу необходимости
и высшей справедливости должен быть политиком как орган общественный, отправляющий свои функции в соображении условий и потребностей общественной жизни. Не нужно долго жить, чтобы видеть, как в непродолжительные периоды изменяются взгляды самой
администрации на дозволенное и недозволенное в печати, как изме-
См. записку К. П. Победоносцева в т.
¹²
в России. С. .
См. там же. С. .
¹³
xiii
, ч. -й Дела о преобраз. судеб. части
.
няются в этом отношении воззрения общества, как видоизменяется
применение закона, хотя он сам и остается тем же, не имея возможности поспевать за всеми этими изменениями. Если обличение зла, —
продолжал П. Я., — обнаружение явлений противозаконных или просто вредных для общественности имеет право в печати, если оно является одним из необходимейших и наиболее сильно действующих
средств общественной дезинфекции, то ему должен быть дан соответственный простор, должны быть приняты в расчет и неизбежность ошибок, и некоторая неполнота доказательства истинности
напечатанного оглашения. Так и понимает это наша еще молодая
в делах печати судебная практика».
Коснувшись просимого обвинителем увеличения наказания, Александров пустил одну из своих ядовитых стрел: «Я, по крайней мере,
троих из господ обвинителей знаю как людей вполне добродушных, —
говорил он, — и не верю, чтобы они желали увеличения наказания.
Я думал это и раньше; это подтвердил сегодня и представитель обвинения А. В. Михайлов, сказавший, что, прося об увеличении наказания, они хлопочут только о восстановлении симметрии между мотивами суда и резолютивной частью приговора. Следовательно, дело
идет об апелляционном параде. Для симметрии просят накинуть четыре месяца тюрьмы. Вот что значит художественный вкус и любовь
к красоте линий!! Так это крепость, воздвигнутая против нас, на которую бы мы полезли и старались бы разрушить! Пусть она так и остается, как памятник парада».
Переходя к вопросу о мотивах «преступления», Александров говорил, между прочим:
«Господа судьи! с большим волнением я хочу сказать вам, что
я не в силах бороться на почве этих обвинений, выставленных против г. Нотовича. Я человек старого времени, я принадлежу началом
моей деятельности к первым годам судебной реформы. Я проникнут традициями того времени, а в то время всякая непорядочность
в прениях удалялась, и чистоплотность и порядочность прений считались одним из лучших украшений суда. Мне не по сердцу, не по вку-
—
су, не по характеру, не по силам принимать борьбу на этой почве
исследовать мотивы, которыми руководствовался писатель, излагая ту
или другую статью. Да разве преступление печати представляют такие крупные преступления, по которым нужно еще рыться в душе
писателя и искать, почему он писал ту или другую статью? Разве мотив статьи может иметь влияние на определение наказания? Умысел — да, это необходимый элемент клеветы, но мотив не имеет зна-
чения. Публика привыкла судить писателя по его тенденции, по его
. .
образу мыслей и судить об известном факте по содержанию статьи,
по ее основательности, не отыскивая мотивов, в расследовании которых можно запутаться, как в лабиринте. И в конце концов, я думаю, пусть уж лучше наши публицисты будут получать, в виде ли объявлений, в виде ли чего другого, то вознаграждение, которое в виде
платы за publicité обнаруживалось в последнее время в дружественной нам державе в таком ярком виде».
С большою сердечностью простилась петербургская адвокатура
с своим знаменитым сочленом, который и мертвый, как справедливо говорилось в одной из надгробных речей, будет живым примером
бестрепетного служения благородной миссии защиты.
iv.
. . #
† 27 1893 !.
ноября скончался один из известных наших ученых, заслуженный
профессор Московского университета, ординарный академик Николай Саввич Тихонравов. — Огромные заслуги его пред наукою так бесспорны и давно всеми признаны¹⁴, что их не решаются оспаривать
и политические противники покойного¹⁵. Но и помимо чисто научных заслуг в специальной области истории литературы, языкознания и археологии в деятельности Н. С. есть сторона, которая, по верному замечанию Н. Г. Чернышевского, при оценке заслуг собственно
для русского ученого имеет едва ли не больше значения, чем служение
интересам чистой науки.
В статье, посвященной разбору сочинений Грановского, названный критик ставит ему в особую чрезвычайную заслугу то, что человек такого выдающегося ума и таланта пожертвовал для русского
просвещения личною славою великого ученого; в интересах его он
взял на себя не громкую, но благородную роль: служить потребностям апатичного русского общества, будить в нем любознательность
и для этого передавать ему выводы европейской науки и развивать
сочувствие к высшим человеческим интересам¹⁶.
Ученик Грановского, Тихонравов, поставленный в более счастли-
вые условия для научной деятельности, чем учитель, тоже не забы-
См. «Вестник Европы», . № , некролог, составленный А. Н. Пыпиным.
¹⁴
Даже у «Москов. Ведом.» и патентованного представителя обскурантизма «Граж-
¹⁵
данина» не хватило духа отрицать научные заслуги Тихонравова.
См. Заметки о современной литературе. б., . С. , .
¹⁶
.
вал общественных обязанностей, лежащих на русском ученом. Плебей, сын калужского мещанина, Тихонравов, завоевав¹⁷, благодаря своим выдающимся способностям и содействию другого плебея,
сына дворового, проф. М. П. Погодина, право слушать лекции в Московском университете, право на редкое, незаменимое счастье непосредственно воспринять воодушевленное слово¹⁸ и очарование личности великого учителя Грановского, не забыл его общественно-воспитательных заветов.
Педагогическая деятельность Тихонравова началась около половины -х годов, почти на рубеже того перелома, который постепенно стал сказываться во всех отраслях русской жизни общественной
ii
с начала царствования Александра
. Н. С. в это время был учителем
словесности в одной из московских гимназий. Схоластическая долбня старого хлама риторики и допотопной эстетики и оцепенение
страха, составлявшие отличительные черты дореформенной школы, уступили место живым беседам, устраивать которые был такой
мастер Н. С. Под его талантливым руководством уроки словесности,
ограничивавшиеся дотоле зубрением текстов и писанием хрий, превратились в завлекательные беседы, которых не могли наслушаться ученики, когда пред восприимчивым их умом мастерское изложение впервые открывало им и силы русской прозы, и гармонию
русского стиха, и изящество построения образцов русской словесности, а главное их духовно-нравственное содержание, пред которым они раньше проходили безучастно, равнодушно. Пушкинский
стих тут впервые стал будить в русской школе «добрые чувства», гоголевский «смех сквозь незримые слезы» впервые стал шевелить
в русском юном поколении незасоренные рутиною гражданские, че-
Под влиянием революции -го года потерявшая голову реакция бросилась
¹⁷
на университеты. «Наши псевдогосударственные мужи, — писал И. А. Валу-
ев, — не знают, за что взяться. Иные придумывают сумасбродные распоряжения;
Д. П. Бутурлин, например, советует закрыть все университеты и гимназии».
(«Русс. Стар.», . № . С. ). Вандальский план Бутурлина не был принят,
но комплект в человек был объявлен. Благодаря объявлению комплекта
в г. Тихонравов не мог попасть в Московский университет и только впо-
следствии, обратив на себя внимание своими литературными работами, был
переведен по ходатайству Погодина из педагогического института в университет (См. н. статью Пыпина).
Чернышевский в помянутой статье отмечает, что воспитательное влияние Гра-
¹⁸
новского проявлялось не одними лекциями, но и устными разговорами и т. п.
–
догутенберговскими средствами воздействия (С.
).
. .
ловеческие чувства. Гимназические уроки Тихонравова, как видно
из появившихся впоследствии воспоминаний учеников его, глубоко
запечатлелись в их сердце.
Накануне объявления воли русское общество и правительство,
как известно, были охвачены лихорадочною, «неистовою», по выражению Унковского, преобразовательною и просветительною деятельностью:
Вижу в прошлом, будто ныне
Пробужденье в нас сознанья
Словно выход из пустыни…
Сколько в высь и ширь стремлений.
Но задержек сколько вместе!
—
Одним из симпатичнейших стремлений в высь было охватившее всю
интеллигенцию увлечение к распространению в народе грамотности. Под припев благородного девиза:
Ты вставай, во мраке спящий брат! —
стали повсюду открываться общедоступные воскресные школы, где
рядом с бородатым степенным стариком не редкость было встретить
безусого юношу, а то и мальчугана. Если этою модою увлекались даже
великосветские дамы, приезжавшие в каретах с лакеями на запятках,
в воскресные школы себя показать и людей посмотреть, то нечего
и говорить, что Тихонравов, сумевший при «работе головой», вопреки смелому обобщению одного новейшего мудреца, сохранить и здоровые общественные симпатии, был сильно заинтересован этим небывалым порывом к просвещению. Сам сын народа, сам имевший
счастье достигнуть вершин званья, мог ли он, как иные педанты, так
увлечься «палеями», «духовными стихами», чтобы не заметить этого
великого движения к свету и знанию:
И окрыленный мыслью животворной,
О, ты начнешь невольно вспоминать
О доле смертных темной и ничтожной!
Взирая сверху, будет невозможно
Тебе, счастливому, не пожелать,
Чтоб братьев, пресмыкающихся долу,
Свет истины скорей освободил.
Тихонравов стал во главе московских воскресных школ. Находясь
в центре многочисленного кружка образованных молодых людей,
из коих многие были учениками и слушателями его, Н. С. сразу об-
.
наружил свой выдающийся административный талант, организовав
превосходно дело обучения и общественного контроля. Увлекаясь
сам, увлекая других, он возлагал большие надежды на это благодатное начинание первостепенной важности. Но, к несчастию, служение молодежи на благое просвещение быстро прекратилось. Кое-где
замечены были попытки политической пропаганды, чему несказанно обрадовались крепостники и обскуранты. Решено было закрыть
все школы без разбора: рассердившись на блох, да шубу в печь!
Оставляя в стороне обширную профессорскую деятельность Ти-
хонравова, в которой он, подобно своему великому наставнику, действовал не только университетскими лекциями, но также и догутенберговскими способами и о которой слушатели его сохранили самые
трогательные воспоминания¹⁹, мы коснемся вскользь деятельности
Н. С. как выборного ректора по уставу года, имеющей прямое отношение к предмету настоящей книги.
Едва ли можно указать другого ректора, который в такой степени
верно понял и стойко осуществил функции этой полуадминистративной, полуакадемической должности, как Тихонравов. Как главный
администратор разнообразных, особенно многочисленных в Московском университете, хозяйственных отраслей, Тихонравов с редким вниманием и любовью вникал во все мелочи хозяйственного
управления.
Но самою главною задачею ректорского служения Н. С. считал
поднятие авторитета науки, охрану университетской автономии,
твердую неукоснительную защиту в интересах свободы академической и в точных границах закона как прав университетской коллегии в целом, так и отдельных членов ее. Один из недостатков старого дореформенного университетского режима состоял в том, что
благодаря неопределенности границ попечительской власти она мало-помалу узурпировала почти всю власть советов (см. выше главу
iv
, § ). Университеты, благодаря господствовавшей в дореформенное время бесхарактерности или, как выразился Салтыков, «атласистости души» и «удивительной способности таять и обращаться
в сырость, умерщвляющую всякую самостоятельность», не имели
ни желанья, ни способности и уменья, ни мужества отстаивать свои
законные права²⁰. Новый устав г. гораздо точнее определил гра-
В февральской книге «Исторического Вестника» за г. напечатаны крайне
¹⁹
любопытные воспоминания бывшего студента С. о «чаях» и беседах в скром-
ной и холодной квартире Тихонравова на Остоженке.
О «якобы правах» дореформенного времени Салтыков пишет в «Признаках
²⁰
. .
ницы попечительской власти. Однако, не довольствуясь отмежеванною властью, учебная администрация делала попытки расширить
свою власть в сторону loci minimae resistenciae, повторяя по старой
традиции: «се мое, а се мое же». Вот против таких незаконных захватов и боролся, подобно предшественнику своему знаменитому историку Соловьеву, и Тихонравов с изумительною выдержкою, непоколебимою твердостью, которую может дать только твердое сознанье
правоты и значения отстаиваемых прав. И с такою стойкостью, доходящею порою до сухого формализма, до упрямого ригоризма последовательно отстаивал ректор Тихонравов как блюститель университетской автономии все права, предоставленные законом совету и ректору. Когда Н. С. укоряли в склонности к формализму, то он
неизменно отвечал словами, напоминавшими изречение английско-
—
го юриста Блакстона: законные формальности
это налог, который
мы платим для охранения нашей свободы.
В одной из своих знаменитых актовых речей весьма наглядно по-
яснил он значение академической свободы
, дарованной универси-
²¹
тетам Уставом г. Говоря о деятельности Соловьева, Тихонравов
припомнил слова Карамзина, что должность профессора, как недостаточно самостоятельная, «неблагоприятна для таланта». Сославшись затем на монументальный труд профессора Соловьева, выношенный им, можно сказать, в аудиториях университета под сенью
либерального Устава г., Н. С. утверждал, что мнение Карамзина
было опровергнуто Соловьевым. «Он был, — говорил Н. С., — много
лет опорою университетской коллегии, во главе которой стоял охранителем ее прав, благодаря которым профессорская должность перестала быть неблагоприятною для таланта и ученых изысканий»²².
Заметим, кстати, что упомянутые выше актовые речи, вносившие
значительную степень оживления в шаблонный ритуал университетских актов, были нововведением, сделанным самим Тихонравовым
и прекратившимся с его удалением. В этих речах он умело группировал с должными пояснениями важнейшие события их университет-
времени»: «Слабомыслов исправник у нас был: проси, говорит, у меня мило-
сти — отца родного съем, а будешь, говорит, по закону требовать, а тем паче
по естеству — шабаш! Потому естество — оно глупо. По естеству тебе есть хочет-
ся, а в регламентах того не написано, ну и шабаш. А ты проси милости
ii
ся» (Соч.
См. выше в главе iv отзыв проф. А. Н. Пыпина.
²¹
См. Отчет о состоянии И. Московского университета, составленный и читан-
²²
ный на акте января г. Н. С. Тихонравовым. С. .
, ). См. выше. С. .
—
и даст-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]